Эти чувства привели к тому, что между ним и его матерью произошел вполне определенный разговор. Мать любила его безгранично и часто говорила с ним о всем прекрасном и великом, что проявилось в нем с двенадцатого года жизни. Между ними установились проникновенные, благородные, прекрасные отношения. О своём внутреннем разладе до сих пор он умалчивал перед матерью, так что она видела лишь прекрасное и великое. Она видела, что он становился все мудрее и мудрее, и всё глубже проникал в ход эволюции человечества. Поэтому состоявшаяся в этом разговоре своего рода всеобъемлющая исповедь открыла ей много нового, но она приняла это с проникновенной и теплой сердечностью. В ней жило искреннее понимание его опечаленности, настроенности его чувства, того, что он томился по своему прошлому, которое нес в себе до двенадцатого года жизни. Поэтому она старалась его утешить и поддержать, обращая внимание прежде всего на то, что с такой красотой и величием выступило в нем с тех пор. Она напомнила ему об обновлении великих учений и изречений мудрости и сокровищ закона иудейства. Она говорила обо всем, что совершилось благодаря ему. С тяжелым сердцем слушал он свою мать, говорящую таким образом, ценящую то, что он чувствовал как преодоленное. И он возразил: «Пусть это и так. Мной или кем-нибудь другим могли бы быть обновлены все эти древние, прекрасные сокровища мудрости иудейства, какое значение имело бы это для человечества? Выступающее в таком виде, в сущности, не имеет никакого значения. Если бы нас окружало сегодня человечество, еще* обладающее слухом, чтобы внимать древним пророкам, то такому человечеству послужило бы на пользу, если бы могли быть обновлены сокровища мудрости древних пророков. Но сегодня,» — так говорил Иисус из Назарета, — «даже если бы пришел Илия и захотел возвестить современному человечеству лучшее, что он принес из небесных далей, то ведь нет людей, которые имели бы уши внять мудрости Илии или более древних пророков, Моисея и вплоть до Авраама. Все, что возвещали эти пророки, невозможно было бы возвестить сегодня. Их слова были бы брошены на ветер! В этом смысле для современности ничтожно все, что содержится в моей душе».

5

Так говорил Иисус из Назарета и указал, как еще недавно заглохли, в сущности, слова великого учителя. «Ибо,» — говорил он, — «если это и не был учитель, достигающий по силе древних пророков, тем не менее, это все же был глубокий, значительный учитель: добрый старый Гиллель^*.

( ^* 75-й год до Р.Х. — 4-й год после Р.Х.- О.П ).

6

Иисус знал точно, кем по своему значению являлся этот старый Гиллель для многих в иудействе, несмотря на времена Ирода, когда трудно было заслужить уважение. Он был человеком, обладавшим в своей душе сокровищами великой мудрости. И Иисус знал, насколько проникновенны были слова старого Гиллеля, как входили они в сердца и души людей. Не зря говорилось о старом Гил-леле: Тора, свод древнейших значительных законов иудейства, исчезла в иудейском народе, но Гиллель ее восстановил. Обновителем первоначальной иудейской мудрости был Гиллель для тех своих современников, которые его понимали. Гиллель был учителем, который странствовал как один из учителей истинной мудрости. Как своего рода новый мессия бродил он в иудейском народе. Кротость была основной чертой его характера. Обо всем этом говорит и Талмуд, и это можно проверить внешним изучением. Люди не могли нахвалить Гиллеля и рассказывали много хорошего о нем. Чтобы указать, в каком духе говорил Иисус из Назарета своей матери о Гиллеле, чтобы набросать его душевную настроенность, я приведу лишь отдельный случай.

7

Гиллель описывается как человек кроткого, мягкого характера, с огромной, благодаря мягкости и любви, внутренней силой. Сохранилось глубокое по своей значительности сказание, показывающее насколько терпеливым человеком, идущим навстречу всякому, был Гиллель. Однажды два человека поспорили о том, возможно ли разгневать Гиллеля; было известно, что Гиллель вообще не может сердиться, и вот двое побились об заклад и один из них сказал: «Я сделаю все, чтобы все-таки заставить Гиллеля гневаться!» Он хотел выиграть свое пари. Как раз когда Гиллель был особенно занят подготовкой к субботе, когда у него было особенно много дел, в этот момент человек, побившийся об заклад, постучал в дверь к Гиллелю и не то чтобы в вежливом тоне или с подобающим обращением (Гиллель же был начальствующим над высшими духовными чиновниками и привык к вежливому обращению), а просто закричал: «Гиллель, выйди, выйди скорее!» Гиллель накинул на плечи плащ и вышел наружу. Человек же сказал резким тоном, без должного почтения: «Мне нужно что-то тебя спросить». — «Что же, дорогой мой, ты хочешь спросить?» — приветливо ответил Гиллель. «Я хочу тебя спросить, почему у вавилонян такие тонкие головы?» И самым кротким образом ответил Гиллель: «Дорогой мой, у вавилонян такие тонкие головы по неловкости их повивальных бабок». На этом ушел человек, Гиллель же остался невозмутимым. Через несколько минут этот же человек вернулся и резко вызвал Гиллеля: «Гиллель, выйди, мне надо тебя что-то спросить!» Гиллель накинул свой плащ, вышел и спросил: «Ну, дорогой мой, что же ты хочешь еще спросить?» — «Я хочу тебя спросить, почему у арабов такие маленькие глаза?» Гиллель ответил кротко: «Потому что пустыня так велика, что делает их глаза маленькими; при созерцании великой пустыни глаза становятся маленькими». Здесь побившемуся об заклад человеку стало не по себе. Гиллель опять вернулся к своей работе. Но, появившись через несколько минут опять, человек в третий раз закричал суровым голосом: «Гиллель, выйди, мне надо что-то тебя спросить!» Гиллель надел свой плащ, вышел и спросил кротко: «Что же ты хочешь теперь спросить меня?» «Я хочу спросить тебя, почему у египтян такие плоские ноги?» «Потому что там много болотистых местностей, вот у египтян и плоские ноги», — ответил Гиллель и вернулся к себе. Через несколько минут человек пришел опять и сказал Гиллелю, что больше он ничего не хочет у него спрашивать; что он побился об заклад привести его в гнев, но не знает, как можно это сделать. И опять кротко ответил Гиллель: «Дорогой мой, лучше, если ты проиграешь свой заклад, чем, если Гиллель поддастся гневу».

8