Вчера мы могли обратить наш взор к жизни Иисуса из Назарета от его двенадцатого года до конца третьего десятилетия его жизни. Из того, что мне дано было рассказать, вы без сомнения можете ощутить, что для души Иисуса Назарета в этом периоде времени разыгралось много значительного, но и для всей эволюции человечества это получило глубокое значение. Исходя из того основного ощущения, которое вы могли выработать в себе изучая духовную науку, вы знаете, конечно, что в эволюции человечества всё связано между собой и что переживаемое душой этого человека значительное событие, в котором так много разыгрывается того, что касается интересов всего человечества, имеет для всей эволюции человечества огромное значение. Различнейшим образом знакомимся мы с тем, чем стало событие Голгофы для этой эволюции. Задача данного цикла лекций — приблизиться к нему рассмотрением самой жизни Христа Иисуса. Итак, обратим наш взор, который мы вчера направили к указанному периоду времени, между двенадцатым годом жизни и Крещением на Иордане, еще раз на душу Иисуса из Назарета, на то, что могло жить в этой душе вплоть до ее двадцать восьмого — двадцать девятого года после пережитых ею значительных событий, о которых я говорил вчера.

1

Что жило в этой душе, об этом, может быть, можно получить некоторое ощущение, некоторое чувство, если рассказать об одной сцене, которая произошла к тридцати годам жизни Иисуса из Назарета. Сцена, о которой мне надлежит здесь рассказать, касается разговора, который Иисус из Назарета вел со своей матерью, с той, которая благодаря соединению обеих семей на долгие года стала его матерью. Все эти годы между ним и его матерью господствовало очень хорошее и сердечное отношение, много лучше, чем оно было с другими членами семьи, живущими в доме; хотя он и нес им навстречу участие и понимание, они не могли как следует его понять. Уже раньше в беседах между ним и его матерью было затронуто многое из тех впечатлений, которые постепенно отложились в его душе. Теперь же произошел поистине значительный разговор, который позволяет нам глубоко заглянуть в его душу.

2

Благодаря описанным вчера переживаниям он, конечно, понемногу достиг большой мудрости; бесконечная мудрость напечатлелась чертам его лица. Но одновременно — как это, хотя и в меньшей степени, но часто бывает, он пришел к переживанию определенной внутренней печали. Мудрость принесла ему сначала те плоды, что обращаемый им на окружающих людей взор огорчал его. К этому присоединилось то, что, приближаясь к тридцатым годам жизни, в спокойные часы он все более и более был охвачен думами об одном событии; вновь и вновь он возвращался к своему двенадцатому году жизни, когда его душа пережила столь значительный внутренний взлет, переворот, который наступил благодаря переходу в его душу «Я» Зара-тустры. Когда душа Заратустры только вступила в его собственную, то первое время он чувствовал в себе как бы бесконечное богатство этой души Заратустры. К тридцатым годам он еще не знал, что он вновь воплощенный Заратустра, но он знал, что на двенадцатом году его душа пережила большое преображение. И часто теперь у него бывало чувство: «Ах, насколько все было иначе до этого события на моем двенадцатом году жизни!» Часто он должен был думать о том, как бесконечно тепло было тогда его внутреннему существу. Мальчиком он жил совсем отвлеченно от мира; мальчиком он имел живое ощущение по отношению ко всему, что говорит из природы, ко всему великому в природе. Но у него было мало задатков к усвоению человеческой мудрости, человеческого знания. Он мало интересовался тем, что изучалось книжной мудростью.

3

Было бы полным заблуждением думать, что этот мальчик Иисус до своего двенадцатого года был особенно одарен внешними способностями. Он обладал сердечной мягкость, глубоким пониманием всего человеческого, глубокой впечатлительностью чувств и всей душевности, был ангелообразным, кротким существом, чуждавшимся всего, что в течение веков накапливалось людьми как знание. Затем, в одно мгновение после события в храме в Иерусалиме, когда ему было двенадцать лет, словно бурей все это было унесено из его души и туда устремилась великая мудрость! Часто теперь должен был он думать и ощущать, как до своего двенадцатого года он был связан со всем глубоким духом мира, как открыта была его душа глубинам бесконечных далей; и как он жил затем, после своего двенадцатого года, как нашел тогда свою душу способной к своего рода восприятию еврейской учености, которая, впрочем, пришла совершенно самобытно, словно из самой себя, как глубоко был он потрясен тем, что Бат-Коль более уже не может инспирировать по-старому; как, путешествуя, он познакомился затем с языческими культами, как прошли через его душу все знание и религиозность язычества, как между 18-м и 24-м годами жизни он жил также и в том, что достигло и воздвигло человечество внешне, и как затем, приблизительно около двадцати четырех лет, он вошел в общину ессеев и познакомился там с тайным учением и людьми, отдавшимся этому тайному учению. Он должен был часто думать об этом. Но он знал также, что, в сущности, в его душе взошло лишь то, что еще из времен седой древности накопилось в людях; он жил в том, что предоставляли ему сокровища людей в мудрости, сокровища людей в культуре, сокровища людей в моральных достижениях. Он чувствовал, что только со своего двенадцатого года он вживался в человеческое на Земле. Часто мысленно он возвращался к тому, каким он был до своего двенадцатого года, когда он чувствовал себя словно связанным с первоосновами Божественного бытия, когда все в нем было стихийно и первопричинно, когда все исходило из его бьющей через край горячей, любящей душевности и проникновенно соединялось с другими человеческими душами. И в то же время сейчас он был молчалив и одинок.

4