Примерно так, если коротко, говорил Иисус из Назарета своей матери. Что же будет с человечеством, если его постигнет судьба еденичного человека? Перед колоссальностью этого вопроса Иисус (а вместе с ним и — мать) ощутил необходимость нового духовного импульса. Что — то должно было прийти, и прийти оно могло только из вне: то, чего не было в самом человечестве, поскольку после достижения этого, среднего возраста в человеке более не могло в свободной форме содержаться что — либо новое — в смысле внутречеловеческих, не связанных с чувственным миром сил. Следовало ожидать извне чего — то такого, что вообще — то появляется в возрасте с 28 — го по 35 — й год жизни изнутри. И здесь с колоссальной силой, рядом с которой просто нечего поставить, из души Иисуса из Назарета вырвалась боль относительно того, что в окружающем его мире нет ничего, что могло бы излить энергию обновления в приходящее в упадок человечество.

26

Так протекал этот разговор, и с каждым словом что — то от его собственного существа как бы перетекало в приёмную мать. У слов словно были крылья, и в них выразилось то, что это были не просто слова, но с ними из телесности Иисуса из Назарета вырвалось что — то, что было словно его самостью, что сделалось единым целым с его болью и с силой его любви. И в этот момент, когда его самость оторвалась, его на мгновение озарило, чем вообще — то была эта самость: сознание собственного «Я» как «Я» Заратустры. Просветлённым, на единственный миг просветлённым он ощутил себя как «Я» Заратустры. И всё же у него возникло чувство, как будто это «Я» вышло из него и вновь оставило его в одиночесттве, так что он вновь был тем, только больше и взрослей, кем был и на 12 — ом году жизни.

27

Колоссальная перемена произошла также и с его матерью. Когда исследуешь в хронике Акаши, что именно там произошло, то оказывается, что вскоре после того, как Иисусу из Натановой ветви сравнялся 12 — й год и в него вселилось «Я» Заратустры, душа его родной матери вознеслась в духовные области. Теперь же она в виде души вновь спустилась вниз и одушевила его приёмную мать, которая в силу этого как бы помолодела. Так что теперь душой родной матери Иисуса одухотворялась его приёмная мать, бывшая родной матерью соломонова мальчика Иисуса. Значит, отныне по Земле опять странствовала в материальном теле, в теле матери соломонова мальчика Иисуса — душа родной матери натанова мальчика Иисуса. Сам же он остался как бы наедине со своими тремя телами, однако в высшей степени одухотворённым всеми своими переживаниями — наедине со своими физическим, эфирным и астральным телами; «Я» из него всё же ушло. Действительно в этом физическом, эфирном и астральном телами пребывало всё то, от происходило от «Я» Заратустры. Хотя само «Я» Заратустры от него отселилось, все связанные с ним впечатления остались. Это привело к тому, что в этой необычной личности, которой теперь являлся Иисус из Назарета после того, как «Я» Заратустры от него отступило, имелось нечто совершенно особенное. И то, что в нём было, это представлялось мне, когда я смог проследить дальнейшие события в Пятом Евангелии — так, как я излагаю это теперь. После того, как этот разговор с матерью состоялся, в Иисусе из Назарета, из которого ушло «Я» Заратустры, произошло словно бы пробуждение, выглядевшее как могучий космический порыв, который погнал то, что от него оставалось, на берега Иордана, к Иоанну Крестителю. На пути туда это необычайное существо (ибо таким и был теперь Иисус из Назарета, существом, представлявшим собой высшее человеческое начало, которое вообще - то сходится воедино лишь при полностью развитых четырёх членах человеческой конституции, теперь же оно несло по земле эту человечность лишь в трех человеческих оболочках, существо, которое внутренне ощущало себя не так, как человек, внешне же имело человеческий облик), после разговора с матерью, ощутив в себе порыв отправиться на Иордан к Иоанну Крестителю это существо, говорю я, повстречало двух ессеев, двух из знакомых с Иисусом ессеев. Разумеется, то, что они увидели в его облике, показалось им необычайным, но все же они узнали его по внешнему виду, который не изменился, который вполне можно было опознать. Но он показался им странным. По причине произошедшего с ним изменения его глаза приобрели совершенно необычайное выражение. Из этих глаз словно бы лился внутренний свет, блиставший неярким сиянием, словно воплощенная в свет, не земная, но небесная человеческая любовь. Ессеи увидели в нем старого знакомого. Они восприняли его так, словно им невозможно было уклониться от величественно спокойного, возвысившегося до бесконечности сдержанного взгляда Иисуса, каким он был теперь. Но опять-таки, с другой стороны, заглянув в эти глаза, ессеи ощутили одновременно что-то вроде упрека, который исходил не от него, который был чем-то наподобие энергии, излучавшейся из их собственных душ, а после вливавшейся в его глаза и там отражавшейся, наподобие неяркого лунного света, однако словно как грандиозный упрек к их собственному существу, к тому, чем были они сами.

28