Собственно говоря, Иисус из Назарета, как и Иоанн, с которым он ненадолго свел знакомство у ессеев, не сделался ессеем; но благодаря тем колоссальным богатствам, которые скрывала его душа, в ордене к нему относились с величайшей доверительностью. С ним обсуждали многое из того, что вообще-то было достоянием исключительно членов высокой степени посвящения. Так он узнал, как они вновь устремлялись к высотам, с которых прежде спустились люди. И нередко ему казалось, что он мог бы сказать самому себе: «Да, среди нас есть люди, которые вновь восходят к тому, что некогда, в пра-времена открывалось человечеству, но чего человечество в целом сегодня не понимает».

19

И вот как-то однажды, после того, как в рамках ессейской общины у Иисуса состоялся особенно проникновенный разговор насчет мировых тайн, ему было дано изведать великое, грандиозное переживание.

20

Выходя от них через ворота, он увидел в некоем видении две фигуры. Признав в них Аримана и Люцифера, он заметил, что они убегают прочь от ессейских ворот. Он понял, что они бегут ко всему остальному человечеству. И такое вот видение повторялось теперь у него неоднократно. У ессеев был такой обычай, что они не могли проходить через обычные ворота города или дома той эпохи, которые были украшены какими-либо изображениями. От таких ворот им приходилось отворачиваться. Но поскольку ессеи были многочисленны (в тогдашней Палестине жило столько же ессеев, сколько и фарисеев), их нужды принимали во внимание и возводили для них совсем простые ворота. Итак, ессеи не могли проходить в какие-либо ворота, на которых имелись какие-либо украшения. Это было связано со всей их душевной организацией. Поэтому в городах существовали особые ессейские ворота. Иисус из Назарета уже неоднократно проходил через такие ворота. И всякий раз он видел, как Люцифер с Ариманом удаляются от ворот каким-то особенно угрожающим человечеству образом. Действительно, видите ли, когда о таком узнаешь теоретически, это уже, разумеется, производит впечатление; но когда узнаешь об этом так, как можно это сделать, всматриваясь в хронику Акаши, когда ты действительно видишь фигуры Люцифера и Аримана при таких условиях, как увидел их Иисус из Назарета, впечатление окажется совершенно иным. Здесь ты начинаешь проникать в величайшие тайны не просто интеллектом, не просто разумом; нет, эти величайшие тайны ты не просто «знаешь», но их пережидаешь, становишься с ними единым целым.

21

Лишь скудными словами способен я описать то, что свалилось теперь на душу Иисуса в качестве третьего великого страдания: он узнал, что хоть в его эпоху и возможно обособиться и достичь высшего узрения, однако лишь так, что прочее человечество окажется тем более отрезано от всякого развития души. Такие люди, — сказал он самому себе, — отыскивают совершенства собственной души за счет прочего человечества, и поскольку они стремятся к такому развитию, которое не дает Люциферу с Ариманом к ним приблизиться, те вынуждены бежать. Но между тем, как эти единичные люди от них освобождаются, Люцифер и Ариман бегут к другим людям. И люди эти оказываются в том большем упадке, чем выше восходят в своей обособленности те, первые. Естественно, это произвело чудовищное впечатление на Иисуса из Назарета, который испытывал безраздельное сострадание ко всем людям, но не мог без величайшей, неизбывной боли воспринимать то, что отдельным людям приходилось подниматься в своем душевном развитии за счет человечества в целом. Так у него сформировалось представление: Люцифер и Ариман получают все большую власть над человечеством как раз потому, что некоторые индивидуумы желают быть чистыми, быть ессеями. То была третья великая боль, даже наичудовищнейшая боль, ибо теперь его душу нередко обуревало нечто вроде отчаяния относительно судьбы земного человечества. Тайна судьбы земного человечества налегла на него всей своей чудовищной тяжестью. В сжатом виде он нес эту судьбу мира в собственной душе.

22

И вот, приблизительно на 29-м или 30-м году жизни Иисуса, между тем как мать, приходившаяся ему приемной матерью достигала с ним все большего сердечного взаимопонимания, как-то раз, почувствовав взаимно с ней, что их души способны друг друга понять, он вступил с матерью в беседу, беседу, оказавшуюся бесконечно важной для развития человечества. Ныне, в ходе этого разговора, Иисус из Назарета заметил, что и в самом деле способен излить в сердце матери то, что пережил начиная с 12-го года жизни. Теперь он мог мало-помалу выразить в обращенных к ней словах все, что ему довелось испытать. И он сделал это. Он описал ей свои чувства в связи с упадком иудаизма и язычества, в связи с ессеями, в связи с ессейским отшельничеством. И случилось так, что эти слова, которые переходили из души Иисуса в душу приемной матери, действовали не как обыкновенные слова, но так, словно бы каждому слову он мог придать что-то от всей своей души. Слова окрылялись всем, что ему пришлось выстрадать, что перешло непосредственно из его страдания — в любовь, в святость души. Он сам был тесно связан со своей болью, со своей любовью, так что нечто и от него самого перелетало на крыльях его слов — в душу этой приемной матери.

23