Говоря так своей приемной матери, Иисус словно выразил запечатленность невыразимой скорби в самой жизни развивающегося человечества, но было видно, как безнадежно, совсем безнадежно обстояло теперь с человечеством. Силы молодости исчерпаны, человечеству остается идти навстречу старости. Единичный человек, это знал он, живет благодаря остатку сил дальше от тридцать пятого года до смерти. У человечества не было подобного, в него должно было вступить нечто, то, что единичной жизни человека необходимо между двадцать восьмым и тридцать пятым годом жизни. Макрокосмически должна просветиться Земля силой, которой в данном случае должен быть просветлен человек, когда он проходит свой жизненный путь между двадцать восьмым и тридцать четвертым годом жизни.

31

Ощущение того, что человечество стремится к старости, эту мысль, видишь теперь в Акаша хронике, чувствуешь в словах Иисуса из Назарета.

32

И пока он так говорил матери, пока, так сказать, из его слов говорил смысл развития человечества, в определенное мгновение, когда как бы все, что было в его самосущности перелилось в его слова, он осознал, что с ними нечто ушло от его собственного существа, потому что его слова стали тем, чем был он сам. В этот момент в душу его приемной или второй матери излилось то душевное существо, которое жило в его родной матери, которая умерла после перехода его «Я» в тело другого мальчика Иисуса и с двенадцатого года жизни Иисуса жила в духовных областях. С этого момента она могла одухотворять душу приемной матери, так что последняя жила теперь с душой родной матери натанова Иисуса.

33

Иисус же из Назарета столь интенсивно связал себя самого со словами, в которых он запечатлел всю свою скорбь о человечестве, что его «Я» словно исчезло из его телесных оболочек и его телесные оболочки теперь снова стали такими, какими были, когда он был маленьким мальчиком, но теперь они были проникнуты всем, что он выстрадал, начиная от своего двенадцатого года. «Я» Заратустры ушло и в трех его оболочках жило только то, что осталось в них мощью истекших переживаний. В этих трех оболочках теперь проявился импульс, направивший его к Иоанну Крестителю на Иордан. Словно в своего рода сне, который опять-таки не был сном, а высшим сознанием, следовал он на Иордан и вместе с ним были лишь три оболочки, одухотворенные и наполенные следствиями всех переживаний, постигших его, начиная с двенадцатого года. «Я» Заратустры ушло. Три оболочки вели его так, что он едва воспринимал свое окружение. Он жил, именно потому что «Я» ушло, полностью погруженным в созерцание судеб людей, а также и того, чего людям не хватало.

34

Когда он шел к Иоанну Крестителю на Иордан, то встретил на пути двух ессеев, с которыми часто беседовал. В его теперешнем состоянии он не узнал обоих ессеев, ибо его «Я» было словно восхищенным. Они же узнали его и поэтому обратились к нему: «Куда ведет тебя твой путь, Иисус Назарей?» То, что он им ответил, я попытался облечь в слова. Он произносил слова так, что ессеи не знали, откуда они шли; они шли из него и не из него: «Туда, куда не хотят смотреть души вашего рода, где страдание человечества может найти лучи забытого света».

35

Таковы были слова, исходившие от него. Они не поняли его речи; теперь они заметили, что он их не узнал. И продолжали: «Разве ты нас не знаешь, Иисус из Назарета?» И теперь явились еще более странные слова. Было так, как если бы он им сказал: «Вы как заблудшие овцы, я же был пастыря сын, от которого вы бежали. Если вы меня верно познаете, то скоро снова убежите. Уже давно вы бежали от меня в мир».

36

Ессеи не знали, что им надлежит думать о нем, ибо, когда он говорил так, глаза его отражали что-то совсем особенное. Они казались смотрящими во вне и во внутрь. Эти глаза выражали укор душам собеседников. Через эти глаза струилось нечто словно от кроткой любви, но от любви, которая была к упреку ессеям, упреку, который подымался из их собственной души. Так приблизительно можно характеризовать то, что ощутили ессеи, когда они теперь услышали: «Что вы за души? Где ваш мир? Зачем вы покрываете себя покровами обмана? Зачем во внутреннем у вас горит огонь, не в доме моего отца возженный?» И, словно умолкли их души при этих словах, он же говорил дальше: «Вы несете на себе знак искусителя, он поразил вас после вашего бегства. Своим огнем он нанес на вашу шерсть блеск лицемерия. Волосы этой шерсти колят мой взор. Вы, заблудшие овцы! Он пропитал ваши души, высокомерием».

37

Когда он произнес слова «блестящей лицемерием стала ваша шерсть, волосы этой шерсти колят мой взор», — то один из ессеев возразил: «Не указали ли мы на дверь искусителю? Нет больше его части на нас». Когда ессей произнес это, Иисус продолжал дальше: «Да, вы указали ему на дверь, он же, бежав, пришел к другим людям; он подступает к ним со всех сторон. Вы не подымаетесь, если вы снижаете других. Вам лишь кажется, что вы восходите, потому что вы допускаете умаление других! Вы остаетесь на той же высоте, где находились, и лишь умаляя других, вы мните себя большими».

38