Когда однажды он вновь выходил из ворот оседлости ордена, он увидел в духе два облика, обращающихся в бегство от ворот. От этих обеих фигур, которые на нашем антропософском языке мы обозначаем теперь как «Люцифер» и «Ариман», он получил впечатление, что защищая себя от них своими упражнениями, своей аскетической жизнью, строгими правилами ордена, ессеи изгоняют их; ведь ничто от Люцифера и Аримана не должно было подступить к их душам. Поэтому Иисус из Назарета увидел Аримана и Люцифера, убегающими прочь. Он узнал теперь, что как раз тем, что создана такая оседлость, куда не подпускались Ариман и Люцифер, где ничего не следовало знать о них, они тем больше стремятся к другим людям, потому что от этих мест они вынуждены бежать. Вот что предстало теперь пред ним. И опять: это действует совсем иначе, когда узнаешь об этом в теории, чем когда видишь работу единичных душ на свое благо, работу, силой которой Люцифер и Ариман отгоняются к другим людям. Теперь он знал, что путь ессеев — не спасительный путь, но что это путь, который через обособление способствует только собственному продвижению за счет остального человечества.

25

Невыразимое милосердие охватило его. Он не испытал никакой радости от восхождения ессеев, потому что узнал, что чем выше подымались отдельные, тем глубже должны были погружаться другие люди. Все это тем более переживал он, чем чаще видел также и у других врат центров ессеев — таких мест оседлости было много — образ вынужденных обращаться в бегство Люцифера и Аримана, которые останавливались перед вратами и не могли проникнуть в эти центры ордена. Так знал он, что нравы и правила ордена всей структурой ессейских установлений гонят Люцифера и Аримана к другим людям. И это было третьим большим, бесконечным страданием о нисхождении человечества, которое он ощутил и которое таким образом распростерлось над его душой.

26

Я уже сказал, что его приемная мать все больше понимала то, что жило в его душе. Теперь произошло то, что имело большое значение как подготовление к Мистерии Голгофы: произошел разговор — так показывает исследование в Акаша хронике — между Иисусом из Назарета и его второй, или приемной матерью. Ее понимание его настолько продвинулось, что он смог сказать ей о своем тройном страдании — в области иудейства, язычества, а также и ессейства, — испытанном им в связи с нисхождением человечества. И описывая ей свое одинокое страдание и свои переживания, он видел, что это действовало на ее душу.

27

Самые величественные впечатления в области оккультного исследования можно получить как раз благодаря знакомству с характером этого разговора. Собственно, во всем развитии Земли трудно найти нечто подобное (я не говорю, нечто «большее», потому что Мистерия Голгофы, конечно, больше, но — нечто подобное). То, что он говорил матери, это были не просто слова в обычном смысле, но словно живые существа они переходили от него к приемной матери, и его душа окрыляла эти слова своей собственной силой. Все, что он так бесконечно сильно выстрадал, как бы помимо слов перешло в ее душу. Его собственное «Я» сопровождало каждое слово, и это не было просто обменом слов или мыслей, это было живым душевным странствованием от него в душу матери, словами его бесконечной любви, а также и его бесконечном страдании. Он смог развернуть перед ней большую картину того, что сам трижды пережил. Все это было усилено еще тем, что постепенно Иисус из Назарета перешел в разговоре на то, что он вынес как итог из своего тройного страдания о нисхождении человечества.

28

Но здесь действительно трудно облечь в слова то, что он, как бы сводя воедино свои собственные переживания, говорил теперь матери. Но так как мы духовнонаучно подготовлены, то с помощью духовнонаучных формул и выражений можно будет попытаться передать смысл, передать итог этого разговора. Конечно, то, что я сейчас скажу, было высказано не так, но это вызовет приблизительное представление того, что хотел вызвать Иисус в душе приемной матери как представление.

29

«Когда смотришь обратно на развитие человечества, то его совокупная жизнь на Земле предстает как отдельная человеческая жизнь; лишь изменяясь за последующие поколения, будучи неосознаваемой ими». Перед душой Иисуса из Назарета, можно сказать, предстала послеатлантическая жизнь человечества: как после великого события природы развилась праиндийская культура, когда великие святые риши могли внести в человечество необъятные сокровища мудрости. Иными словами, тогда была спиритуальная, духовная культура. «Да», — продолжал он, — «как отдельный человек проходит свой детский возраст между рождением и седьмым годом, когда вершат совсем иные духовные силы, чем в позднейшей жизни человека, так и в этом праиндийском периоде времени действовали эти духовные силы. Так как силы эти вершили тогда не только до седьмого года, а распространялись на всю жизнь, то человечество проходило иную эволюцию, чем позднее. Тогда в течение всей жизни знали то, что сегодня знает и переживает ребенок до седьмого года. В наши дни мышление между седьмым и четырнадцатым, между четырнадцатым и двадцать первым годом жизни стало таким, какое оно есть теперь, потому что детские силы, которые выключаются у нас теперь на седьмом году жизни, утеряны. И так как в то время силы, действующие теперь до седьмого года, были разлиты на всю жизнь, то люди первой послеатлантической эпохи были ясновидящи, поднимаясь с помощью этих сил выше. Да, это была золотая эпоха развития человечества. Затем пришел другой период времени, когда во всем человечестве стали деятельными, распространенными на всю жизнь человека те силы, которые действуют лишь между седьмым и четырнадцатым годом жизни. Затем наступила третья эпоха, когда деятельными стали силы, которые теперь действуют между четырнадцатым и двадцать первым годом. А теперь мы живем в эпохе, когда над всей жизнью человечества разлиты силы, которые действуют между двадцать первым и двадцать восьмым годом. Здесь мы уже приближаемся», — так говорил Иисус из Назарета, — «к середине человеческой жизни, к тридцати годам, когда для единичного человека прекращается восхождение сил юности, когда он начинает свое нисхождение. Здесь у нас тот период времени, который соответствует годам жизни отдельного человека от двадцати восьми до тридцати пяти лет, когда человек начинает свое жизненное нисхождение. В то время как у единичного человека есть в наличии еще другие силы, позволяющие ему жить дальше, в совокупном человечестве их больше нет. В этом и состоит большое горе, что человечество должно стареть, его молодость уже прошла, когда оно вступает в возраст между двадцать восьмым и тридцать пятым годом жизни. Откуда прийти новым силам? Силы юности исчерпаны!»

30