Без сомнения, в современном индийском народе можно найти умные головы, но вся конфигурация их чувств и ощущений уже отдалила их от тех чувств, какие изливаются из Бхагавадгиты. Это одна сторона. С другой стороны, из западной культуры до этих лю­дей доходит лишь то, в чем уже нет глубины, что пред­ставляет собой только ставшее поверхностным пони­мание. Отсюда проистекают две вещи: с одной сторо­ны, у народов Востока, и, в частности, у потомков лю­дей, породивших Бхагавадгиту, при встрече с плодами поверхностной западной культуры может развиться чувство, что западная культура далеко отстает от того, что уже дано в Бхагавадгите. Ведь к Бхагавадгите они имеют все-таки больший доступ, чем к тому, что ле­жит более глубоко в западной духовной жизни. Поэто­му мы можем понять суждения тех индийцев, для ко­торых наша духовная культура является чем-то пора­зительно странным. Но, с другой стороны, среди них есть такие, которые хотели бы воспринять именно глу­бины духовной культуры Запада. Без сомнения, среди индусов есть умы, которые были бы готовы воспринять ту духовную субстанцию, которая выступила бы перед нами, если бы мы объединили — мы могли бы назвать многих мыслителей или людей духа, — если бы мы объе­динили Соловьева, Гегеля и Фихте. Есть много мысли­телей Индии, которые хотели бы воспринять эту ду­ховную субстанцию. В одном случае я сам мог иметь здесь некоторый опыт. В самом начале, когда мы осно­вали нашу германскую секцию, один индийский мыс­литель прислал мне и многим другим европейцам свою работу. В ней он пытался известным образом связать индийскую философию с основными представлениями Запада, которые можно было бы почерпнуть из углуб­ленного рассмотрения Фихте и Гегеля. Но с этой рабо­той ничего нельзя было сделать, так как выяснилось, что, несмотря на все честное стремление этого челове­ка, — против такого стремления ничего нельзя возра­зить, его можно только приветствовать, — но для того, кто имеет доступ к подлинным представлениям Фихте и Гегеля, вся эта работа оказалась сплошным дилетант­ством. С этой работой ничего нельзя было сделать, и это вполне естественно.

6

Мы могли бы сказать: здесь мы имеем перед со­бой человека, который честно старается вникнуть в более позднее духовное направление, но не может пре­одолеть тех препятствий, которые создало развитие во времени. Когда же он, тем не менее, пытается в это проникнуть, то получается неистинное и неестествен­ное произведение. Впоследствии в связи с этим индий­ским мыслителем я слышал лекцию другого лица, со­всем не ведающего об истинном духовном развитии Запада и его глубинах. Это был европеец, который, будучи совершенно несведущим в глубинах человечес­кого развития, ознакомился с произведением этого ин­дийского мыслителя и преподнес это как особую муд­рость своим слушателям. Слушатели также не знали, что имеют дело с чем-то, основанным на превратной рассудочности. Но для того, кто мог понять сущность этих высказываний европейца об индийце, они  были таковы, что от них — простите мне это выражение — можно было полезть на стену, это было просто ужас­но. Одна ошибка нагромождалась на другую. Как труд­но прийти к пониманию всего, что может произвести человеческая душа. Нашим идеалом должно быть по­нимание всех вершин Духа. Если понять и прочувство­вать это, то, с одной стороны, мы воспримем луч света, озаряющий всю трудность подступов к Бхагавадгите, с другой стороны, наличие не менее роковых ошибок в ее понимании. На Западе мы вполне понимаем, когда на Востоке поднимают взор ко всем гениям прошлого, деятельность которых выражается через философию Веданты, через глубину философии санкхья; мы впол­не понимаем, когда в седьмом, восьмом веке после ос­нования христианства восточный дух с горячим благо­говением взирает как на некую вершинную точку, на то, что проявилось в Шанкарачарии; мы понимаем все это. Но мы должны понять это иначе, если хотим прий­ти к подлинно глубокому пониманию. Нам необходи­мо понять еще большее, и это мы должны представить теперь как своего рода гипотезу, потому что это еще не осуществилось в человеческой эволюции. Представьте себе, что творцы той великой, высокой духовности, которая струится сквозь Веды, Веданту и философию Шанкарачария, представьте себе гипотетически, что эти гении появились вновь в наше время с теми же духов­ными дарами, с тою же остротою ума, которыми они тогда обладали, и пережили бы такие духовные творе­ния, как Соловьев, Фихте, Гегель. Что они сказали бы? Мы ставим себя, таким образом, в то положение, когда для нас важно не то, что говорят последователи фило­софии Веданты, Шанкарачария, а что сказали бы сами эти гении. Я прекрасно сознаю, что говорю сейчас не­что парадоксальное. Но когда делаешь это, то нужно подумать о том, что однажды выразил Шопенгауер: такова уж судьба бедной истины, что она всегда долж­на быть парадоксом в мире, потому что она не может сесть на трон заблуждения. Тогда она садится на трон времени, обращается к ангелу-хранителю времени. У него такие большие и долгие взмахи крыльев, что ин­дивидуум между ними умирает. Поэтому нас не долж­но отпугивать, что истина звучит парадоксально. Это парадоксально, но это истина.

7

Если бы воскресли создатели Вед, основатели философии санкхья, если бы сам Шанкарачария пере­жил в 19-м веке творения Соловьева, Гегеля, Фихте, то все они сказали бы: то, к чему мы тогда стремились, надеясь, что оно явится нам в даре нашего ясновиде­ния, это совершили в 19-м веке Соловьев, Гегель и Фихте через способности своего собственного духа. Мы вери­ли, что должны восходить к ясновидческим высям. Появляясь тогда, мы имели то, что как бы само собой пронизывало душу Гегеля, Соловьева, Фихте. Парадок­сально, но истинно! Это звучит парадоксально для тех людей Запада, которые с наивной бессознательностью взирают на людей Востока и ставят себя рядом с ними, совершая этим ошибку в понимании Запада. Поэтому получается удивительная, гротескная картина. Мы пред­ставляем себе создателей Вед, основателей философии Санкхья, мы представляем себе самого Шанкарачария, с воодушевлением взирающих на Фихте и других гени­ев; и наряду с этим мы представляем себе многих, ко­торые не обращают внимания на духовную субстанцию Европы и падают ниц перед Шанкарачария и его пред­шественниками, не заботясь о том, что дали Гегель, Фихте, Соловьев и др. Это гротескная картина, но это картина, которая с полной серьезностью соответствует истине. Почему это так? Если мы рассмотрим все, что предлагают нам исторические факты, то мы можем понять эти факты только при помощи такой гипотезы. Почему это так?

8

Это станет для нас ясным, если мы рассмотрим ход человеческого развития, поднимем взор к тем вре­менам, из духовной субстанции которых явилась Бхагавадгита. Каким, собственно, должны мы тогда пред­ставлять человека? Мы можем представить себе его душевное строение приблизительно так: то, что совре­менный человек имеет теперь в многообразии своего грезящего сознания, это представление, это содержа­ние души, проходящее в образах, было тогда обычным, естественным, повседневным представлением. Следо­вательно, это обычное тогда сознание мы можем на­звать сновидческим сознанием, или, лучше сказать, грезящим сознанием, грезящим образным сознанием; правда, совсем не таким, как на старой Луне, а уже развитым. Это было, так сказать, душевное состояние, из которого души начинали восходящую линию разви­тия. Прежде было всеобщим состояние сознание, кото­рое для нас теперь совсем уже закрыто: сонное созна­ние, из которого, однако, в те древние времена исходи­ла как бы сновидческая инспирация, то сознание, кото­рое во время сна закрыто для сферы нашего сознания. Это сознание было приблизительно таким, что оно вхо­дило в обычное образное сознание этих древних лю­дей примерно так, как наше сновидящее сознание, хотя и несколько реже. И еще в одном отношении оно было другим в те древние времена. Наше сновидческое сознание в общем несет в себе реминисценции днев­ной жизни. Но в более древние времена, когда это сновидческое сознание вступало в высшие миры, оно при­носило также и реминисценции из этих высших духов­ных миров. Потом происходил все больший спуск.

9

Кто стремился тогда вперед подобно тому, как мы это делаем сегодня через оккультное развитие, тот устремлялся к чему-то совсем другому. Когда мы про­ходим теперь через оккультное развитие, то мы созна­ем, что прошли некий путь вниз, спустились до повсед­невного сознания, и хотим теперь подняться вверх. Для них сновидческое сознание было той повседневностью, исходя из которой, они устремлялись вверх. Чего же они достигали? Если бы в те древние времена людям предложили книгу  "Как достигнуть познаний высших миров?", которую я написал в наше время, то люди не знали бы, что с этим делать. Это было бы в то время бессмыслицей, это имеет смысл только для современ­ного человека. В то время все, что люди делали с помо­щью йоги, санкхья, имело целью устремление к той вершине, которую мы имеем теперь в глубочайших творениях нашего времени, а именно, у Соловьева, Фихте и Гегеля. Все стремилось возвыситься до идей­ного постижения мира. Вот почему, собственно, тот, кто постигает сущность вещей, не находит большой разни­цы, — оставляя в стороне разницу чувств, выражений, душевного настроения и колорита времени, — между Соловьевым, Фихте и Гегелем и философией Ведан­ты. Разница в том, что тогда философия Веданты была тем, к чему стремились как к высшему,  и теперь это сошло до обычного сознания.

10