Иной раз поражает, какие вещи принимаются за аксиомы, за очевидности. Так в очень многих фило­софских работах, появившихся на Западе, вы можете прочесть: меньше, чем ничто, не может быть, меньше, чем ничто, не существует. — Иные даже утверждают, что и само ничто не существует. Теперь я должен ска­зать нечто весьма тривиальное. В жизни люди очень хорошо различают, что есть не только «ничто», но и в известных случаях «меньше, чем ничто». Если у вас в кармане 10 марок, то вы можете постепенно их убав­лять. Вы можете сделать из них пять, четыре, три, два, одну, и эту одну марку вы можете также истратить; так можно дойти до уровня ничто. И в этой области действительно вполне реально существует меньше, чем ничто. Часто это весьма ощутимая реальность, потому что каждый, конечно, гораздо более доволен, когда у него две, три, четыре, пять марок в кармане, чем две, три, четыре, пять марок долгу. Это есть меньше, чем ничто, но это меньшее, чем ничто, в нашей практичес­кой жизни весьма серьезная, весьма ощутимая реаль­ность. Реальность этого «меньше, чем ничто» может быть гораздо более ощутимой, чем реальность облада­ния.

6

То, что показывает этот тривиальный пример, в действительности существует в мире. Все философс­кие декламации о «ничто», о «дойти до ничто» и т. д., хотя часто они выступают с претензиями на аксиоматичность, это, в сущности, мыльные пузыри, какое-то расплывающееся ничто. Поистине, все эти аксиомы сами суть расплывающееся ничто. Эти аксиомы о нич­то сами есть ничто. Во всяком случае, верно, что нечто, физическое нечто может быть уменьшено до ничто и затем еще дальше, до меньшего, чем ничто. Истинно, что это ничто повсюду является реальным фактором. Мир, который нас окружает, который мы знаем как силы природы, каким он выступает перед нами в мине­ральном, растительном, животном царстве, мы долж­ны представить себе пониженным до ничто и потом еще дальше, ниже ничто: тогда выступают те силы, которые являются созидающими силами, когда чело­век спит. Так силы, возрождающие человека, соотно­сятся с обыкновенными окружающими нас силами при­роды.

7

Но обыкновенное естествознание знает только внешнюю сторону этих сил, имеет, собственно, только их абстракцию, и поэтому оно вообще не может углу­биться в это различие. Обыкновенное естествознание относится к действительности в силах природы так, как отнесся бы к ней тот, кто в десяти бобах, в десяти горо­шинах, в десяти чечевичных зернах опустил бы их ка­чественное различие и назвал бы одни только числа. Ведь все они только десяток, не что иное, как десяток. Так и внешнее естествознание не делает различий, но дает лишь общие наименования, которые, как числа, касаются только поверхности вещей.

8

Предположим, что когда-нибудь естествознание признает, что должны действовать некие силы, когда организм восстанавливается, обновляется во сне, тогда оно отнесется к этим силам подобно человеку, кото­рый на слова другого человека: «У меня в кармане 15 марок», — ответил бы: «Марки меня не интересуют. У тебя есть 15,» — а затем на слова третьего: «Я должен 15 марок,» — тоже сказал бы: «Это неправда, ты име­ешь 15». — Он оставляет без внимания самую сущность дела. Так будет оставлено без внимания именно самое характерное в этих силах, которые восстанавливают человека во время сна. И результат будет тот, что эти силы спутают с обыкновенными законами природы и не узнают, что в них господствуют высшие законы.

9

Все это я упоминаю, чтобы показать, какие труд­ности имеет и всегда должна будет иметь внешняя на­ука, когда она хочет познать истину. Правда, она будет делать выводы и приходить к истине. Но для известно­го числа людей это будет не нужно, потому что эта наука будет постепенно подтверждаться ясновидящим познанием, а для него эти силы будут раскрываться как совсем отличные от тех сил, которые мы находим жи­вущими вовне, в минеральном, растительном, живот­ном царстве. Сейчас я не могу останавливаться на том, что было бы поверхностным возражением, если бы нам сказали, что ведь и животные тоже спят. Такое возра­жение в действительности совсем несостоятельно логически, но этого не замечают, потому что судят не по существу дела, а на основании понятий. Кто сослался бы в этом случае на сон животных, сделал бы ту же логическую ошибку, как если бы кто-нибудь сказал бы: я точу свой карандаш ножом и бреюсь ножом, а дру­гой сказал бы: этого не может быть, нож служит для того, чтобы резать мясо. Так постоянно судят люди. Они думают, что одно и то же имеет одну и ту же функ­цию в разных царствах. Но это такая же ошибка, как если бы кто-нибудь, видевший нож только при разре­зании мяса, и видящий потом, что нож употребляется для бритья, счел бы, что бритье и резание мяса одно и то же. Сон у человека имеет совсем другую функцию, чем у животного.

10

Я хотел указать вам на те силы, которые господ­ствуют в человеческой природе, но которые выступа­ют перед нами прежде всего, когда мы рассматриваем спящего человека, которые действуют при обновлении организма во сне. Но эти силы родственны другим си­лам, тем силам, которые развиваются в человеке, мож­но сказать, бессознательно. В человеке некоторые силы развиваются с определенной бессознательностью: это силы, связанные с человеческим воспроизведением, с человеческой генерацией. Мы знаем, что в человечес­ком сознании до определенного возраста господствует непосредственная милая бессознательность, невинность детства в отношении этих сил. Но мы знаем, что с определенного возраста пробуждается сознание этих сил, что с определенного возраста человеческий организм пронизывается со стороны сознания теми силами, ко­торые позднее называются чувственной любовью по­лов. Если рассматривать их в их изначальном образе, то эти дремлющие силы, пробуждающиеся только с половой зрелостью, это именно те силы, которые во сне восстанавливают разрушенные силы человеческо­го организма. Но эти силы закрыты другими силами человеческой природы и смешиваются с ними. В чело­веке незримо господствуют силы, которые становятся грешными только когда они пробуждаются, и которые до наступления половой зрелости спят или, в крайнем случае, дремлют. Поскольку эти раскрывающиеся позд­нее силы сначала подготавливаются в человеческой природе, то эти силы, которые еще не пробуждены, начиная с рождения, смешиваются с остальными сила­ми человеческой природы, и человеческая природа как бы пронизана этими спящими силами. Это как чудес­ная мистерия является перед нами в ребенке: спящие силы генерации, которые просыпаются только позднее. Поэтому тот, кто способен чувствовать, почувствует что-то подобное божественному дуновению, когда он в раз­ного рода капризах, шалостях, непослушании и других более или менее неприятных проявлениях детского возраста обнаруживает скрытое действие тех же сил, которые просыпаются с половой зрелостью. Эти свой­ства невинного ребенка являются свойствами взросло­го. Поэтому тот, кто познает за этими свойствами дет­ства как бы сдерживаемые силы генерации, ощущает словно веяние богов, божественных сил, так удивитель­но проявляющихся оттого, что они, позднее представ­ляя собой низшую природу человека, до тех пор пока пребывают в невинности, поистине несут в себе божест­венное дыхание. Эти вещи нужно чувствовать, ощу­щать. Тогда мы познаем удивительную сущность чело­века, состоящую из сил, которые как бы спят в раннем детском возрасте, а позднее, когда они просыпаются, они действуют только в невинности, когда человек но­чью погружается в невинность сна.

11

Таким образом, человеческая природа распадает­ся для нас как бы на две части. В каждом человеке мы, собственно, имеем двух: одного человека, каким мы являемся от пробуждения до засыпания; и другого че­ловека, каким мы являемся от засыпания до пробуж­дения. В одном человеке мы непрерывно стремимся низвести нашу природу до животности всем тем, что не есть в нас познание, что не постигается чисто духов­но. Всем этим мы стремимся низвести нашу природу до животности. Это происходит в бодрствовании. Но то, что возвышает нас над этим человеком, действует сначала как безгрешные, чистые генерационные силы в детстве, а потом, когда эти силы просыпаются, они действуют во сне в силах, восстанавливающих то, что было разрушено в дневном бодрствовании. Таким об­разом, мы имеем в себе человека, который имеет род­ство с творящими силами, и человека, который разру­шает эти силы. Но в этой двойственной природе чело­века значительно именно то, что за всем, воспринимае­мым чувственно, мы должны предполагать второго человека, того, в котором действуют созидающие че­ловеческие силы. Этот второй человек, в котором гос­подствуют созидающие силы, собственно, никогда не бывает в несмешанном состоянии. Он никогда не быва­ет без примеси, ни во время бодрствования, ни во вре­мя сна, поскольку во время сна в физическом и эфир­ном теле остаются последствия дневных влияний, раз­рушительных сил. А когда эти разрушительные силы восстанавливаются, мы обычно просыпаемся.

12

Такой является ситуация с той эпохи, которую мы называем лемурийской эпохой, с которой, собственно, началось современное развитие человечества. Тогда — вы найдете этот момент более подробно описанным в моем "Тайноведении" — имело место люциферической влияние на человека, повлекшее за собой вещи, кото­рые мы можем охарактеризовать следующим образом: из этого люциферического влияния проистекло, наря­ду со всем прочим, то, что сегодня заставляет человека низводить себя до животности. Но то, что примешано к человеческой природе, то, чего человек как таковой, собственно, еще не знает, творческие силы, эти силы господствовали до люциферического влияния как силы человечности в начале лемурийской эпохи. Мы подни­маемся в нашем рассмотрении от человека, достигше­го становления, к человеку, находящемуся в становле­нии, от человека как создания к творящим человечес­ким силам. Это расширяет наш взгляд и на ту древ­нюю лемурийскую эпоху, когда человек целиком и пол­ностью был пронизан этими творческими силами. Имен­но тогда человек приобрел свой теперешний образ. Если мы проследим человеческий род с этого момента ле­мурийской эпохи, то перед нами предстанет эта двой­ная человеческая природа, проходящая через все даль­нейшее развитие. Человек вступил тогда в некоторого рода высшую природу. Но в то же время, — это пока­зывает нам акаша-хроника, — в то же время рядом с темп пронизанными творческими силами людьми по­явилась, как сестринская или братская, некая душа. Эта сестринская душа была некоторым образом удержана от вступления в человеческую эволюцию. Она остава­лась только пронизанной человеческими творческими силами. В древнюю лемурийскую эпоху остался чело­век как сестринская или братская душа — для той эпо­хи это было одно и то же, — осталась братская душа Адама. Эта душа была тогда удержана, она не могла войти в физический процесс человечества. Она оста­лась и действовала незримо для физического процесса человечества. Она не рождалась, как люди, в процессе размножения. Ведь если бы она рождалась и умирала, то она входила бы в физический человеческий процесс. Она действовала в невидимом, и могла восприниматься только теми, кто поднимался до тех ясновидческих высот, до тех ясновидящих сил, которые пробуждают­ся в том состоянии, какое обычно является сном. Тогда человек находится в родстве с теми силами, которые действуют исключительно в сестринской душе. Чело­век вошел в эволюцию, но в вышине, жертвуя собой, действовала душа, которая сначала не воплощалась во время всего процесса человечества, которая не стреми­лась к воплощению, не стремилась к рождению и смер­ти, как человеческие души. Эта душа была видима, могла явить себя только тогда, когда люди могли стать ясновидящими во сне. Но она все-таки действовала на человечество, когда люди встречались с ней в особом ясновидении. Это были люди, которые через обучение или от природы обладали ясновидческими силами, спо­собными воспринимать созидающие силы. И там, где в истории возникали такие школы, можно всегда отме­тить, что они воспринимали эту душу, сопровождаю­щую человечество. В большинстве случаев эта душа познавалась в таких ясновидческих состояниях, кото­рые расширяли духовный взгляд на сновидческое со­знание.

13