Вполне естественно, что наука обычно оставляет без внимания тот факт, что человек, каким он предста­ет сегодня в жизни, собственно, не может знать части своего существа. Если в общих чертах обрисовать внеш­ний мир, окружающий человека, то он представляется восходящим от минерального царства, через раститель­ное и животное царство вверх до самого человека. И само собой разумеется, что за всеми воспринимаемы­ми формами человек должен предполагать некую твор­ческую силу, которая действует во всех расстилающихся вокруг него царствах природы. Во всей окружающей нас природе нужно предполагать прежде всего эту тво­рящую силу. Направляя взгляд на окружающий мир, на минеральное, растительное, животное царства, че­ловек может их наблюдать и таким образом приобре­тать познания. Но о том, что он имеет в себе самом, человек может приобрести познания, собственно, лишь постольку, поскольку в нем действуют силы трех ука­занных внешних царств природы. И поскольку он не­сет в себе силы, которые возвышаются над царствами природы, обычными средствами познания он не может ничего о них узнать. Ведь человек может познавать, приобретать познания именно через то, благодаря чему он возвышается над царствами природы. Как глаз, пред­назначенный для зрения, не может видеть себя самого, так же мало человек может познать в себе то, что дает ему саму возможность познания. Эта мысль проста, но эта мысль имеет большое значение. Невозможно, что­бы глаз видел себя, потому что он предназначен для зрения; невозможно, чтобы силы, предназначенные для познания в человеке, сами познавали себя. Именно эти предназначенные для познания силы являются силами, которые поднимают человека над животностью.

1

Материалистический дарвинизм поступает с этим слишком легко. Он забывает тот простой и естествен­ный факт, что сила познания, которая возвышает че­ловека над животным, должна оставаться недоступной для обычного человеческого познания. Он констатиру­ет, что она непознаваема, и поэтому отрицает ее, вслед­ствие чего он рассматривает человека лишь в том, что он имеет общего с животными. Вы видите, на чем, соб­ственно, основано ложное заключение, заблуждение материалистического дарвинизма. Сам человек не мо­жет познать в себе те силы, которые являются в нем собственно силами познания. Это так же естественно, как то, что глаз не может видеть сам себя. Но глаз может видеть глаз другого, и благодаря тому, что он видит этот другой глаз, он может поверить в свое соб­ственное существование. Но не так обстоит дело с по­знанием. Познание не может познать само себя, но, по крайней мере логически, было бы возможно, чтобы перед человеком встал другой человек и познал бы познание, то есть то, что возвышает человека над жи­вотностью. Но и это невозможно, и именно по причи­нам, которые вытекают из нашего предшествующего рассмотрения.

2

Чем является наше познание внешнего мира? Мы уже это затрагивали: это есть разрушение, изнашива­ние внешней, действительно внешней мозговой и нерв­ной структуры. Если бы мы стали искать в обыкновен­ной дневной жизни, в жизни, которая принадлежит физическому плану, явления познания, то нашли бы процесс разрушения в нервной системе. Мы не нашли бы никакого творческого, созидающего процесса. Твор­ческие силы, возвышающие человека над животностью, вообще не могут раскрыться в бодрствующей дневной жизни, в жизни, предназначенной для обыкновенного познания. Они должны находиться в таком состоя­нии, что не прекращается разрушение нервной струк­туры. Но это означает, что они пребывают в покое, спят в бодрствующей дневной жизни. Мы уже многое узнали, если постигли, что все необходимое для пони­мания бессмыслицы материалистического дарвинизма на физическом плане, собственно, спит от пробужде­ния до засыпания, и вместо этого идет процесс раз­рушения, когда бездействует то, что возвышает чело­века над животностью. Созидательные силы, порожда­ющие животный организм, менее совершенны, чем силы, работающие над человеческим организмом. В дневном бодрствовании эти творческие процессы совсем не действуют, но действует другой процесс, непрерывно разрушающий именно то, что выходит за пределы животности в человеке. Эти силы разру­шаются как раз во время бодрствования. Следователь­но, тогда их совсем нет. Итак, силы, поднимающие человека над животностью, спят во время дневного бодрствования. Они выступают во время сна. Тогда снова восстанавливается, восполняется то, что было раз­рушено. Таким образом, творческие силы, поднимаю­щие человека над животностью, могли бы, в сущности, быть восприняты только в спящем человеке. То есть мы должны были бы сказать: то, что в спящем челове­ке восстанавливает силы, израсходованные во время дневного бодрствования, представляет собой силы, возвышающие человека над животностью. Эти силы теперь еще неизвестны внешнему естествознанию, оно лишь постепенно подходит к тому, чтобы пока о них только догадываться. Но оно идет по тому пути, чтобы устанавливать их чисто внешними средствами. В действительности же наблюдать их в человеке мож­но было бы, только наблюдая процессы реорганизации, протекающие в спящем человеке. Но это предполага­ет, что в человеке те силы, которые выводят за преде­лы животности, обычно нельзя наблюдать. Когда естествознание станет отличать те силы человека, кото­рые возвышают его над животностью, тогда оно как раз и будет физически констатировать в теле спящего человека возвышенность человека над животным, по­скольку познают, как созидающе действует во время сна то, что в дневном бодрствовании действует разру­шающе. Когда естествознание научится отличать силы регенерации в человеке от того, что имеется в живот­ности, тогда оно познает, что силы, которые действуют в земной жизни, чтобы возвысить человека над живот­ным, бодрствуют только тогда, когда он спит. Следова­тельно, эти собственно созидательные силы человека спят, когда человек бодрствует, и эти силы бодрству­ют, когда человек спит. Из всего этого мы можем за­ключить, что в самопознании, в действительном само­познании, творческие силы человека, собственно чело­веческие силы, могут быть восприняты только тогда, когда человек становится ясновидящим во сне, то есть ясновидчески пробуждается в состоянии, подобном обычному сну. В пятом докладе настоящего цикла я уже указал на это. Но сегодня я сказал, что в процес­сах, происходящих в спящем человеке, будут постепен­но находить естественнонаучные указания на эти силы, поднимающие человека над животностью. Однако все это останется лишь указанием. Силы, которые откры­ваются теперь ясновидческому сознанию, таковы, что они не могут восприниматься внешними чувствами в своем истинном, изначальном образе. Когда-нибудь из естественнонаучных фактов смогут сделать заключе­ние о существовании этих сил. Но совсем на другом основании, чем то, что эти силы, собственно, нельзя воспринимать, эти силы — хотя и невоспринимаемые — все же могут быть открыты: а именно, на том основа­нии, что эти силы, которые могут быть названы твор­ческими человеческими силами, совершенно особенным образом соотносятся со всеми остальными природны­ми   силами. Мы здесь подходим к довольно трудной теме, но мы вполне можем уяснить ее следующим об­разом.

3

Предположим, что мы имеем воздушный насос и стеклянный колокол, из которого мы выкачиваем воз­дух; и предположим, что нам удалось бы сделать этот стеклянный колокол действительно безвоздушным. Для внешнего опыта это возможно. Тогда тот, кто хо­чет быть привязанным рассудком к внешнему миру, скажет: там внутри нет никакого воздуха, там безвоз­душное пространство. Больше уже ничего нельзя сде­лать, ведь меньше, чем безвоздушное пространство, там внутри ничего не может быть. — И все-таки это невер­но. Представим себе, что мы продолжаем качать, то есть делаем воздух там внутри все более и более разре­женным. Затем мы можем представить себе, что это продолжается до тех пор, пока мы достигаем в извест­ном смысле нулевого пункта, но, продолжая качать дальше, мы можем зайти и ниже нуля: тогда мы бы получили пространство, которое было бы меньше, чем безвоздушным. Люди, которые держатся за материаль­ное, могут с трудом себе это представить, потому что люди вообще не могут представить себе «меньшее, чем ничто».

4

Относительно следующего чувственного восприя­тия это уже более представимо. Предположим, что мы в лесу, где поет множество птиц. Мы повсюду слышим это пение. Но представим, что мы начинаем выходить из леса, что пение становится все менее слышным, и что, наконец, мы доходим до места, где его вовсе не слышно, однако если идти еще дальше, услышанное должно еще больше убывать. Мы доходим до тишины, но если мы идем дальше, то и относительно пения птиц мы приходим к тому, что меньше, чем тишина, мень­ше, чем безмолвие. Вы видите, что эту вторую мысль, это второе представление уже легче создать, чем пер­вое. Нам легче представить себе существование грани­цы, где мы перестаем что-нибудь слышать, и мы можем также представить себе, что, отходя дальше, бу­дем слышать меньше, чем ничто.

5