Итак, прежде всего нужно познать то, что как ис­тинное потрясение души должно быть исходным пунк­том оккультного переживания. И с удивительной прав­дой представлен этот момент в начале переживания Арджуны; но только он не проходит через обучение, а его к этому приводит судьба. Он вовлекается в сраже­ние, необходимость, смысл и цель которого он не мо­жет понять. Он только видит, что хотят сражаться род­ные по крови; и это может до самой глубины потрясти душу, которая, как душа Арджуны, говорит себе сле­дующее. Брат сражается с братом. Не очевидно ли, что все родовые устои колеблются, что тогда и род должен погибнуть, что он должен быть уничтожен, что и родо­вая мораль нарушается? Тогда должны поколебаться законы, которые, согласно вечной судьбе^относят лю­дей к кастам; тогда колеблется человек, колеблется род, колеблется закон деления на касты — тогда колеблется весь мир, все значение человечества. — Его ощущение таково, как если бы почва ускользала у него из-под ног, как если бы бездна хотела поглотить все ощущения. Такой человек, как Арджуна, воспринял своим чув­ством то, чего люди теперь уже больше не знают, но что передавалось путем древней традиции и чему учи­ли в более древние времена, когда указывали: то, что передается из рода в род, из поколения в поколение в человечестве, связано с природой женщины, в то время как индивидуально-личное, то, что вырывает отдель­ного человека из кровной связи, из поколений, это свя­зано с природой мужчины. То, что ставит человека преимущественно в ряд поколений, что как общая при­рода, как родовая природа наследуется человеком — это есть та часть, которую женщина передает по на­следству потомкам. То, что придает людям нечто осо­бое, индивидуальное, что вырывает их из ряда поколе­ний — это есть та часть, которую дает мужчина. Не вошло ли в закономерность женской природы, — так говорит себе Арджуна, — нечто злое, если кровь при­нуждена сражаться против крови?

6

И далее: другое ощущение, другое чувство, кото­рое воспринял Арджуна, которое у него связано со всем тем, что он ощущает, как благо для всеобщего разви­тия человечества — то чувство, что предки, отцы до­стойны почитания, и их души бодрствуют над потом­ками их родов, и что жертвенный огонь, посвященный манам, святым душам предков, есть высокое святое служение. Но что должен видеть Арджуна? Вместо алтарей, на которых должны гореть жертвенные огни в честь предков, он видит готовых напасть друг на дру­га тех, кто должен был возжигать жертвенные огни, посвященные общим предкам. Они в сражении напа­дают друг на друга.

7

Если мы хотим понять какую-нибудь душу, то мы должны углубиться в мысли этой души, но еще боль­ше мы должны перенестись в ощущение этой души, так как душа тесно связана с ощущением, тесно связа­на с тем, что является ее жизнью. И вот представьте себе контраст, огромный контраст с тем, что здесь дол­жна начаться братоубийственная война. Другими сло­вами, судьба потрясает душу Арджуны; имеет место событие глубочайшего потрясения, которое действует на эту душу так, как если бы почва ушла у нее из-под ног и перед ней разверзлась страшная бездна. Такое потрясение есть сила души, оно пробуждает изначальные силы души, приводит душу к тому, чтобы видеть то, что иначе бывает сокрыто, как бы под покровом, видеть оккультную действительность. Это значитель­нейший момент напряжения в Бхагавадгите, когда не абстрактно, не по-школьному педантично предлагает­ся некое наставление в оккультизме, но в высшей сте­пени художественно изображается, как из судьбы Арджуны должно развиться то, что теперь возникает.

8

И вот после того, как обосновано, что в душе Арджуны могут подняться более глубокие силы, что эти силы могут быть внутренне созерцаемы, происходит то, что само собой понятно для каждого, кто умеет ви­деть: водитель его колесницы становится орудием, че­рез которое с ним говорит бог Кришна. И вот мы заме­чаем в четырех первых песнях три этапа, три ступени; каждая следующая оказывается выше, чем предыду­щая, каждая следующая представляет собой нечто но­вое. Сразу же в четырех первых песнях происходит чудесное художественное нарастание драматизма, со­ответствующее глубокой оккультной истине. Что есть первое? Первое есть учение, которое в том виде, как оно дается, может показаться иному западному чело­веку даже тривиальным. Это вполне допустимо. Заме­чу в скобках, что под западным, — и я говорю это, имея в виду присутствующих здесь моих дорогих друзей, — что под западным я понимаю все то, что лежит на за­пад от Урала, Волги, Каспийского моря и даже Малой Азии, и, разумеется, всю Европу. Восточное лежит, глав­ным образом, в Азии. Америка относится, конечно, к Западу.

9

Итак, перед нами замечательное, а для некоторых философских умов, можно сказать, тривиальное уче­ние. Ведь что, собственно, говорит Кришна Арджуне, чтобы зажечь в нем боевой пыл? "Посмотри на тех, кто должен быть убит вами, посмотри на тех, кто дол­жен быть убит в ваших рядах; посмотри на тех, кто должен быть убит, и на тех, кто должен остаться жить; заметь одно: то, что умирает или остается жить у вра­гов и у вас, есть внешняя физическая оболочка, физи­ческая телесность, Дух же вечен. И когда твои сторон­ники убивают кого-то в рядах противника, они убива­ют только тело, они не убивают дух, который вечен. И тех, кого убиваете вы, вы убиваете только телесно; дух же идет от превращения к превращению, от инкарна­ции к инкарнации, он вечен. Вечного глубочайшего существа человека вы никак не касаетесь в этом сра­жении. Возвысься, Арджуна, до понимания духа, и ты сможешь взирать на то, что не может быть убито, что остается живым. Ты можешь жертвенно исполнить свой долг, тебе не нужно ужасаться, тебе не нужно отчаи­ваться, ибо ты не убиваешь вечного, когда убиваешь врагов".

10

Это кажется сначала в известном смысле триви­альностью, но тривиальностью совсем особого рода. Человек Запада имеет во многих отношениях доволь­но недалекое мышление, довольно недалекое сознание. Он совсем не думает о том, что все находится в разви­тии. И говорить, что высказанное мною сейчас настав­ление Кришны будто бы тривиально, это все равно, что сказать: да, Пифагора почитают как величайшего ге­ния, но ведь его теорему знает каждый школьник. Было бы крайне нелепо, если бы из того обстоятельства, что каждый школьник знает теорему Пифагора, сделали вывод, что Пифагор, открывший знаменитую теорему, не был великим человеком. Здесь эта нелепость замет­на. Однако ее уже не замечают, когда не чувствуют, что то, что ныне все западные философы могут гово­рить о мудрости Кришны: о вечности духа, о бессмер­тии духа — в то время, когда Кришна это провозгла­сил, было высокой мудростью.

11

Такие души, как Арджуна, чувствовали, что род­ные по крови не должны сражаться друг с другом; эти Души чувствовали еще общую кровь в большинстве человечества, но нечто совсем иное, нечто, звучавшее в их душе как совершенно новое, как эпохально новое, было высказано в абстрактных словах, в рассудочном положении: «Дух вечен — дух, рассматриваемый как то, что мыслится обычно абстрактно, как центр чело­века — дух вечен и проходит через превращения, шага­ет от инкарнации к инкарнации». В конкретном смыс­ле каждый человек в окружении Арджуны верил в перевоплощение. Но так обобщенно, абстрагированно, как этому учил Кришна, особенно в той ситуации, в какой находился Арджуна, все это было чем-то абсо­лютно новым.

12

Это одна сторона того, почему вышесказанное должно быть совсем в особенном смысле названо три­виальной истиной. Но есть еще и другой смысл. То, что мы теперь даже при занятиях популярной наукой счи­таем вполне естественным для человека, наше мышле­ние, наше абстрактное мышление, это совсем не всегда было само собой разумеющимся и естественным для человека. Будет хорошо, если в таком случае мы обра­тимся для характеристики сразу к радикальным при­мерам. Вам всем покажется странным, если вам ска­жут: для всех вас естественно говорить, например, о «рыбе». Для первобытных народов это было совсем не таким естественным фактом. Первобытные народы, конечно, знали форелей, семгу, треску, сельдей — но «рыбы» они не знали. У них нет слова «рыба», потому что своим мышлением они совсем не доходят до тако­го обобщения, такой абстракции. Они знали березовые, апельсиновые и вишневые деревья, отдельные деревья, но «дерева» они не знали. То, что для нас вполне естественно, мышление в общих понятиях, для первобыт­ных народов вовсе не было естественным.

13

Если мы посмотрим на этот факт, то для нас дол­жно стать ясным, что также и то, что в нынешнем смыс­ле называют мышлением в общих понятиях, что это особое мышление только в ходе развития вошло в че­ловечество. Да, кто задумается над тем, почему логика возникла впервые в Древней Греции, тому совсем не покажется столь удивительным, если из оккультного сознания будет сказано, что собственно логическое мышление вообще существует только со времени пос­ле появления Бхагавадгиты. На логическое мышление, на мышление в абстракциях, как на нечто новое, что только теперь должно вступить в человечество, указы­вает Кришна Арджуне. И хотя это развиваемое таким образом мышление считается ныне чем-то совершенно естественным, о нем имеют самые ложные, неестествен­ные суждения. И как раз западные философы имеют наиболее ошибочное представление об этом мышлении, так как обыкновенно его считают простой фотографи­ей внешней чувственной действительности. Полагают, что понятия и идеи, вообще все это внутреннее мышле­ние возбуждается в человеке извне физическим внеш­ним миром. На Западе написаны целые библиотеки философских трудов, чтобы показать, что это мышле­ние есть, в сущности, не что иное, как то, что возникло под воздействием внешнего физического мира. Мы живем в такое время, когда впервые это мышление может быть расценено правильным образом.

14