Я сказал уже: как нечто совершенно новое вошла Бхагавадгита в западный мир, новое также и в тех ощущениях, чувствах и мыслях, которые лежат в ее основе. Ибо что, в сущности, знала западная культура о восточной культуре ко времени знакомства с Бхагавадгитой? Исключая то немногое, что стало известно как раз в последнем столетии, очень мало. Кроме неко­торых оставшихся относительно тайными устремлений, западная культура не знала почти ничего непосредствен­но значимого, что как основной нерв, как главнейший импульс пронизывает всю Бхагавадгиту. Когда подхо­дят к такого рода явлениям, как Бхагавадгита, то чув­ствуют, как человеческий язык, человеческая филосо­фия, человеческие идеи, пригодные для повседневнос­ти, владеющие ею и даже вполне для нее достаточные, оказываются, в сущности, несостоятельными, чтобы указать на такие высоты, на такие вершины духовной жизни на Земле. Необходимо что-то совсем другое, нежели обычные описания, чтобы выразить то, что си­яет навстречу нам из такого откровения человеческого духа.

7

Я хотел бы предложить представить в душе два образа, чтобы иметь основу для наших дальнейших суждений. Один образ из самой Бхагавадгиты, другой из западной духовной жизни. Последний сравнительно близок этой западной духовной жизни, в то время как образ, который мы хотим взять из Бхагавадгиты, ка­жется сначала довольно далеким от этой западной ду­ховной жизни. Представим сначала в своей душе об­раз, который мы находим в самой Бхагавадгите. Эта великая, возвышенная песнь развивается так, что там описывается, как среди битвы появляется Кришна и раскрывает великие, удивительные мировые тайны пе­ред своим учеником Арджуной. Тогда этим учеником овладевает стремление увидеть эту душу в духовном облике, познать в действительности того, кто говорит ему нечто столь возвышенное. Он просит, чтобы Криш­на показал ему себя в своем истинном духовном обли­ке. И тогда Кришна является ему — мы еще вернемся к этому описанию — в своем образе, который все объемлет, в образе великой, торжественной красоты, в вели­чии, которое выражает собой мировые тайны. Мы уви­дим, что в мире есть мало такого, что было бы так же прекрасно, как описание высочайшего духовного обра­за, в котором Учитель открывается прозревшим очам своего ученика. Перед взором Арджуны простирается пустынное, дикое поле битвы, на котором должно про­литься много крови, на котором должен происходить братоубийственный бой. Душа ученика Кришны дол­жна быть оторвана от этого дикого, пустынного поля и должна узреть другой мир, погрузиться в тот мир, где обитает Кришна в своем истинном облике, далекий от всякой борьбы, всякой распри, в мир светлого, возвы­шенного блаженства, где открываются тайны бытия, в мир, удаленный от повседневности, к которому, одна­ко, в своей глубочайшей сущности и принадлежит че­ловеческая душа. Об этом мире должна знать челове­ческая душа, она должна научиться познавать этот мир, и тогда для нее станет возможным сойти опять вниз, вступить опять в беспорядочные, опустошительные бои здешнего мира. Поистине, если мы следуем своим чув­ством за содержанием этой книги, то мы скажем себе: что же, собственно, происходит в душе Арджуны? Ка­кова эта душа? Она охвачена чувством борьбы, но при этом так, как если бы это чувство борьбы было навяза­но ей. Эта душа чувствует себя связанной с благим миром, где нет человеческого страдания, человеческой борьбы, человеческого стремления. Душа Арджуны, тоскуя, стремится ввысь, в мир вечно благого. Но с не­обходимостью, которая может исходить только из воз­вышенного импульса Кришны, она вынуждена снова войти в опустошительную, беспорядочную борьбу по­вседневности. Она хочет отвернуться от этой опусто­шительной борьбы; как нечто чуждое, совсем ей не близкое, видится душе Арджуны вся жизнь на Земле. Мы чувствуем, что эта душа еще такова, что она стре­мится ввысь в высший мир, она хочет жить с богами и ощущает жизнь людей еще как нечто чуждое, не близ­кое, непонятное. Поистине удивительная картина, со­держащая в себе величайшие и высочайшие моменты. Герой Арджуна, окруженный другими героями, мно­жеством воинов — герой, который ощущает все, что расстилается перед его глазами, как нечто чуждое, по­тустороннее, не родное, который должен быть направ­лен в этот мир богом и который не понимает этого мира, если ему его не объяснит бог Кришна.

8

Дальнейшее может прозвучать довольно-таки па­радоксально, но я знаю, что те, кто может глубже вник­нуть в суть дела, все же поймут меня, если я скажу следующее: Арджуна стоит перед нами как человечес­кая душа, которой сперва должна быть разъяснена сущ­ность этого мира, сущность земного мира. И вот Бхага-вадгита теперь должна действовать в странах запад­ной культуры на людей, которые обладают очень хо­рошим пониманием всего земного, которые так далеко ушли в материализме, что развили очень хорошее по­нимание всего земного, всего материального. Бхагавадгита должна стать понятной для душ, отделенных глу­бокой пропастью от всего того, что при истинном рас­смотрении открывается как душа Арджуны. Все, к чему душа Арджуны, будучи только через Кришну обраще­на к земному, не проявляет никакого стремления, все это кажется очень понятным людям Запада. Трудность, по-видимому, заключается в том, чтобы подняться к душе Арджуны, к той душе, которой сперва должно быть дано понимание всего того, для чего в западных странах имеется достаточно понимания — для чувствен­ного, для материально-земного. Бог, Кришна, дол­жен даровать Арджуне понимание всего того, что окружает нас как наша культура. Как легко в наше время дать человеку понимание всего того, что его окружает. Для этого не нужно никакого Кришны. Но было бы хорошо направить однажды свой взгляд на те пропасти, которые могут лежать между челове­ческими натурами, и не принимать слишком легко то понимание, которое западная душа может получить относительно такой натуры, как Кришна или Арджу-на. Арджуна человек, но совсем другой человек, чем люди, постепенно сформировавшиеся в западной культуре.

9

Таков один образ, о котором я хочу сказать, но слова могут мало ввести в эти вещи. Образы, которые мы постигаем нашими душами, могут сделать больше, так как они обращаются не только к пониманию, но и к тому, что на Земле всегда будет глубже всякого по­нимания: к ощущению, к чувству.

10