Теперь я хотел бы, чтобы мы представили в душе другой образ — образ, о котором я не хочу сказать, что он менее возвышен, чем этот образ из Бхагавадгиты, но который стоит бесконечно ближе к тому, Что явля­ется западной культурой. Существует возвышенный, прекрасный поэтический образ, о котором человек За­пада даже знает, и который для него многое значит. Что, собственно, я имею в виду? Я представил один образ, явление Кришны перед Арджуной. Но спросим: сколько западных людей, людей западного развития, верят в действительность этого образа, верят, что од­нажды бог Кришна явился перед Арджуной и так с ним говорил? Спросим: сколько западных душ верят в действительность этого образа? — Конечно, мы стоим у истоков мировоззрения, которое приведет к тому, что это будет не только верой, но и знанием. Мы стоим у истоков этого мировоззрения, у истоков антропософско-теософского мировоззрения. Другой образ нам го­раздо ближе. В нем заключено действительно нечто по­нятное для западной культуры.

11

Мы смотрим назад за несколько столетий до осно­вания христианства, мы смотрим на душу, которую за полтысячелетия до основания христианства один из величайших гениев западного мира поставил в центр своих рассуждений. Мы смотрим на Сократа, мы взи­раем в духе на умирающего Сократа. Сократ, умираю­щий Сократ, каким его изображает в кругу учеников Платон в своем знаменитом диалоге «О бессмертии души». В этом образе лишь скупо намечено другое, потустороннее, представленное как даймон, который говорит с Сократом. Сократ предстает перед нами в часы, предшествовавшие его вступлению в духовный, спиритуальный мир, окруженный своими учениками. Перед лицом смерти он говорит о бессмертии души. Многие читают этот удивительный диалог о бессмер­тии, который Платон дал нам, чтобы показать эту сце­ну смерти своего Учителя. Но теперь люди читают толь­ко слова, понятия и идеи. Есть даже люди — их нельзя порицать, — которые в связи с этим великолепным опи­санием Платона спрашивают о логических основаниях того, что умирающий Сократ разъяснял своим учени­кам. Это люди, не способные почувствовать, что в че­ловеческой душе есть нечто большее, что в наших ду­шах живет нечто более важное и значительное, чем логические доказательства и научные разъяснения. Предоставим сказать то же самое, что умирающий Сократ говорил своим ученикам о бессмертии, предо­ставим сказать это самому образованному, самому глу­бокому, самому тонкому человеку в кругу своих учени­ков в другой ситуации, в другой обстановке, и пусть даже то, что скажет этот тончайший, умнейший, обра­зованнейший человек, будет в сто раз более логически обосновано, чем у Сократа — все это, возможно, будет иметь в сто раз меньшую ценность! Вполне поймут это только тогда, когда начнут основательно понимать, что для человеческой души есть нечто более ценное, хотя оно и кажется незначительным, по сравнению с убеди­тельными логическими доказательствами. Когда какой-нибудь тонко образованный человек на каких-либо за­нятиях говорит своим ученикам о бессмертии души, то это, конечно, может быть очень значительным. Но ис­тинное значение откроется не через то, что будет ска­зано, — я знаю, что выражаю этим нечто весьма пара­доксальное, но вместе с тем и истинное, — ибо здесь присоединяется то обстоятельство, что после слов о бессмертии этот учитель будет продолжать заботиться о своих обычных делах, и его ученики так же. А Со­крат говорит это ученикам в час перед прохождением вратами смерти. Он излагает учение о бессмертии в тот момент, когда его душа уже совсем скоро должна отделиться от его физического тела. Одно дело гово­рить с учениками о бессмертии в свой смертный час, который приходит не как неожиданная судьба, и со­всем другое после этих слов переходить к обычным земным занятиям. Это совсем иное, после этой беседы действительно вступить в миры, которые лежат за вра­тами смерти. На нас в первую очередь должны дей­ствовать не слова Сократа, а должна действовать сама ситуация. Но возьмем всю силу того, что мы пытались сейчас охарактеризовать, возьмем все то, что веет на нас из беседы Сократа с его учениками о бессмертии, возьмем всю непосредственную силу этого образа — что мы имеем перед собой? Мы имеем перед собой гречес­кий мир, мир греческой повседневности, тот мир, в котором повседневная жизненная борьба привела к тому, чтобы лучшего из сынов своей страны отблаго­дарить кубком цикуты. Мы имеем перед собой послед­ние земные слова этого благороднейшего грека, по­следние слова, направленные только на то, чтобы привести души стоящих вокруг него к вере в то, о чем они уже не могут иметь знания, чтобы их души верили в то, что для них является потусторонним, верили в ду­ховный мир. Сократ необходим, чтобы с сильнейшей убедительностью, а именно, через дело привести зем­ные души к тому, чтобы им открылся взгляд в духов­ные миры, в которых живет душа, пройдя врата смер­ти — вот что чудесным образом вызывает перед нашей душой этот образ, вполне понятный западным душам. Культура Сократа действительно понятна западным душам. Сократ, предстающий перед своими ученика­ми, которые так непосредственно стоят перед действи­тельностью смерти — этот образ, без сомнения, поня­тен западным душам. Мы только тогда поймем запад­ную культуру, если признаем, что в этом смысле она в течение столетий, в течение тысячелетий была культу­рой сократической.

12

Сравним же ученика Сократа, который, вероят­но, не мог усомниться в том, что его окружает — ибо он был грек, — сравним то, как он должен быть введен в сверхчувственный мир, с учеником Кришны, Арджуной, который не мог иметь никакого сомнения в сверх­чувственном мире, но зато сомневался в своем срод­стве с чувственным миром, в его существовании, почти даже в его в возможности.

13

Я очень хорошо знаю, что историческая наука, философская наука, и всевозможные виды наук могут теперь с кажущимся правом сказать: да, но взгляни только на то, что написано в Бхагавадгите, и взгляни на то, что написано у Платона, обо всем этом можно одинаково утверждать противоположное тому, что ты сейчас сказал. — Но я знаю также, что те, кто так гово­рит, не хотят почувствовать более глубоких, грандиоз­ных импульсов, почерпнутых, с одной стороны, из ука­занного образа Бхагавадгиты, с другой стороны, из об­раза умирающего Сократа, каким его изображает Пла­тон.   Целая   бездна   лежит   между   этими   мирами, сколько бы сходства мы в них ни находили. Почему это так?

14

Это так потому, что Бхагавадгита появляется в конце древнего ясновидческого периода человечества, и в Бхагавадгите до нас доходит как бы последний ос­таток древнего человеческого ясновидения. С другой же стороны, в лице умирающего Сократа нам предста­ет один из первых людей, что в течение тысячелетий работали над тем человеческим познанием, теми идея­ми, мыслями и ощущениями, которые как бы вытолк­нуты из древнего ясновидения и развились в тот про­межуток времени, когда они должны были подготовить­ся к новому ясновидению, к которому мы ныне стре­мимся через возвещение и восприятие того, что мы называем антропософским мировоззрением. В извест­ном смысле нет бездны более глубокой, чем та, что отделяет ученика Кришны Арджуну от ученика Сокра­та. Но мы живем в такое время, когда человеческие души после того, как они в течение столетий в ряде изменений, в ряде инкарнаций стремились к жизни во внешнем познании, теперь снова ищут соединения с духовным миром. В сущности, уже тот факт, что вы здесь сидите, есть живейшее доказательство, что в вас живут души, которые ищут связи, той связи, что обнов­ленным образом может поднять души к тем мирам, которые как удивительное откровение звучат навстре­чу нам в том, что Кришна возвещает своему учени­ку Арджуне. Поэтому многое, что лежит в оккульт­ных основах Бхагавадгиты, может прозвучать для нас как нечто, отвечающее глубочайшим запросам нашей души.

15