В древнейшие времена душе была свойственна связь, соединяющая ее с духовным. Сверхчувственное, спиритуальное было ей хорошо известно. Мы с вами стоим у истоков времени, когда человеческая душа уже обновленным образом опять ищет доступа к сверхчув­ственным спиритуальным мирам. Как особое побуждение к такому исканию может явиться возможность для нас сказать себе, что это однажды уже было, но в та­кой форме, как это уже невозможно для нас теперь. И все-таки оно уже было, то, чего мы ищем; и в особенно высокой степени это однажды уже бывшее мы нахо­дим в откровениях священной Песни Востока, в возвы­шенных откровениях Кришны своему великому учени­ку Арджуне.

16

Обычно уже первые же слова великих творений человечества кажутся очень значительными (ведь ка­жутся же нам значительными первые слова «Илиады», «Одиссеи»), столь же значительной кажется с первых же слов и Бхагавадгита. Водитель колесницы расска­зывает о происходящем слепому царю и главе рода Куру, который находится в братоубийственной войне с родом Панду. Слепой повелитель! Уже это нам кажет­ся как бы символичным. Ибо люди древнего времени имели взгляд, направленный вовнутрь, в духовные миры; они жили, всем своим чувством, всей своей ду­шой связанные с богами и духами. Все, что окружало их в пределах Земли, являлось им только при условии непрерывной связи с божественно-духовным бытием. Затем наступают другие времена. И как в другую эпо­ху греческое сказание рисует нам Гомера слепым, так слепым рисуется нам также глава рода Куру, которо­му сообщаются слова, сказанные Кришной своему уче­нику и наставляющие его в том, что разыгрывается в чувственном мире. Да, ему должно быть рассказано о том, что приносится из духовного мира в чувственный мир. Весьма значителен этот символ слепоты древних людей к непосредственно окружающему миру, людей, души которых достигают в своих воспоминаниях, в сво­ей духовной связи древнейших времен. Видящими в духе, видящими в душе были очи, которые как бы в возвышенных образах могли созерцать все, что жило как духовные тайны. Те, кто должен был глубже пони­мать происходящее в мире, понимать это в его духовной связи, рисуются нам в древних сказаниях и песнях слепыми. С тем же самым смыслом встречаемся мы и у греческого певца Гомера, и того образа, который вы­ступает перед нами в самом же начале Бхагавадгиты. И в какое же время мы переносимся? В такое время, которое обычно изображается как переходное от древ­него человечества к современному человечеству. Но почему так сильно действует на Арджуну то обстоя­тельство, что должен произойти братоубийственный бой?

17

Мы знаем, что древнее ясновидение было извест­ным образом основано на нашей кровной связи. Связь крови, поток единой крови в жилах группы людей спра­ведливо почитался в древние времена чем-то священ­ным, ибо с этим было связано восприятие групповой души. В людях, которые не только чувствовали, но со­знавали себя родственными по крови, жило, в сущнос­ти, не такое Я, как в современных людях. Куда бы мы ни посмотрели, мы повсюду находим в древние време­на объединения, в которых отдельный человек совсем не чувствовал себя таким Я, каким чувствует себя со­временный человек, но он чувствовал себя существую­щим только в группе, в общине, в общности, которая представляла собой общность крови. Что значит для современного человека родовая душа, национальная душа, народная душа? Конечно, иногда, например, на­родная душа или национальная душа является предме­том величайшего вдохновения, но мы все-таки смеем сказать, что с отдельным человеческим Я эта народ­ная душа, эта родовая душа совершенно несравнима. Пусть это выражение резко, но оно истинно. Когда-то было действительно так, что человек говорил Я не о себе, а о группе из своего племени или народа. И это чувство именно групповой душевности еще живет в Арджуне, когда он видит вокруг себя жестокий брато­убийственный бой. Он не готов еще говорить о себе Я, он больше способен чувствовать групповое Я, которое проявляется во всех этих душах. Это и делает для него столь ужасным происходящее сражение.

18

Перенесемся же в душу Арджуны, чтобы почув­ствовать весь ее ужас, поскольку здесь хочет убить себя то, что связано воедино; перенесемся в эту душу, кото­рая чувствует, как братья хотят убить друг друга, раз­рубить на части, в душу, которая чувствует то, что чув­ствовала бы душа, если бы стали рассекать на части то, что ей принадлежит, ее тело. Душа Арджуны чувству­ет это так, как если бы члены одного тела сражались друг с другом, сердце с головой, правая рука с левой рукой. Представим себе, что эта душа стоит перед сра­жением, которое должно разыграться, как если бы это было сражение с собственным телом. Представим себе, что чувствует эта душа в то мгновение, когда лук пада­ет из рук Арджуны, когда бой братьев кажется ему боем правой руки с левой рукой человека, и тогда мы почувствуем настроение начала Бхагавадгиты, — я дол­жен опять сказать здесь нечто такое, что покажется, но только покажется парадоксальным, гротескным, покажется противоречащим самым священным чув­ствам: перед нами Арджуна, который еще не понимает отдельного Я, но понимает древнее групповое Я, для которого братоубийственная война представляется столь неестественной. В этом настроении выступает перед ним Кришна, великий Учитель. — Мы должны сказать о том, с каким искусством, с каким несравнен­ным искусством изображен здесь Кришна, великий бог, предстающий перед Арджуной, которого он учит, от чего человек должен стремиться отвыкать, если он в правильном смысле хочет подняться в своей эволюции. Проследим дальше учение Кришны. Что он, соб­ственно, говорит? О чем он говорит? Он говорит о Я, вновь и вновь говорит о Я. Я в земле, Я в воде, Я в воздухе, Я в огне, Я во всех душах, Я во всех проявле­ниях жизни, даже в священном Аум, Я ветер, пронося­щийся через леса, Я высочайшая из гор, Я величайшая из рек, Я совершеннейший из людей, Я из благословен­ных древний провидец Капила. Кришна поистине гово­рит именно это: я не признаю ничего другого, кроме себя самого, и я допускаю мир лишь постольку, посколь­ку он есть Я. — Я и только Я говорит в учении Кришны.

19

Давайте рассмотрим без обиняков, каково состоя­ние Арджуны, который еще не понимает Я, но должен его понять, когда навстречу ему выступает, подобно всеобъемлющему, универсальному, космическому эго­исту, этот бог, который не признает ничего, и даже тре­бует, чтобы и другие также не признавали ничего, кро­ме него, и чтобы во всем, что живет в земле, в воде, в огне, в воздухе, во всем, что живет на Земле, и даже во всем, что живет в тройственном мире, не видели ниче­го, кроме него.

20

Нам представляется удивительным, как человеку, еще не способному понять Я, дается учение существом, которое притязает на то, чтобы было признано только его собственное Я. Кто хочет увидеть это в свете исти­ны, тот пусть прочтет всю Бхагавадгиту и поищет отве­та на вопрос, каким словом нужно обозначить то, что Кришна говорит о себе и признания чего он требует? Универсальный эгоизм — вот что говорит из Кришны. И тогда нам действительно кажется, что из возвышен­ной Гиты для нашего духовного слуха повсюду звучит рефрен: только если вы, люди, признаете свой всеобъ­емлющий эгоизм, будет вам благо.

21

Величайшие творения человеческой духовной жизни всегда задают нам загадки; и только тогда мы увидим их в правильном свете, если признаем и позна­ем, что они задают нам величайшие загадки. Поистине кажется, что нам задана трудная загадка, когда мы теперь стоим перед задачей понять, как же то, что мы можем назвать высочайшим учением, связано с про­возглашением универсального эгоизма. Не через логи­ку, а в созерцаемых великих противоречиях жизни от­крываются оккультные тайны. Нашей задачей будет через эти удивительные особенности Майи прийти к истине, чтобы узнать, чем, в сущности, является то, что в Майе мы вправе назвать универсальным эгоизмом. Из Майи мы должны через эту загадку прийти к дей­ствительности, к свету истины. Как это сделать, как прийти к действительности, это должно стать задачей наших последующих встреч.

22