Что является особенным характером нашего времени, это можем мы, когда мы наблюдаем жизнь вокруг нас, описать через то, что скажем: «В наше время в человеке особенно деятельным является то, что мы можем назвать интеллектуальностью во времена рассудочного понимания мира». Это время рассудочного понимания мира проводится теперь через совершенно особенное обстоятельство. Это обстоятельство мы будем учиться понимать, если мы вспомним время предшествовавшее нашему сегодняшнему пятому послеатлантическому культурному периоду.

59

Перед этим прошло временное пространство, которое мы называем греко-латинским периодом, тем примечательным культурным периодом, в котором человек ещё не так, можно сказать, как теперь был отделен от природы и знания мира, как это внешне представляется. Но это одновременно то время, когда «Я», так сказать, в человека вломилось.

60

Поэтому-то и должно было в это время иметь место Событие-Христа, так как тогда особенным образом вломилось «Я». В наше время, что же мы тогда переживаем? – Тогда не просто произошло внедрение «Я», но мы там переживаем, что одна из оболочек человека производит некий род отражения на человеческую душу теперь в нашем пятом временном пространстве.

61

Так что мы в нашем периоде времени имеем характерную особенность, что в душе человека имеется нечто, как если бы в душу отражался характер верования астрального тела. В шестом послеатлантическом культурном периоде будет отражаться во внутреннее существо человека характер любви эфирного тела, а в седьмом, перед великой катастрофой – характер надежды физического тела.

62

Для тех, кто слушали тут и там доклады, как они сейчас как раз прочитаны, замечаю я, что я эти поступенчатые доклады каждый раз представляю с другой точки зрения, как в Мюнхене, так и в Штуттгарте. Но это всё же то же самое. Только то, что сейчас должно быть представлено, связано с тремя силами человека, верой, любовью и надеждой, там представлено было в связи с элементами человеческой душевной жизни. Но это совершенно то же самое, и я это делаю наглядным так, чтобы антропософы привыкли к тому, чтобы не держаться за слова, а входить в суть дела.

63

Когда мы будем видеть, что вещи могут быть охарактеризованы с различных сторон, тогда также не будут целиком полагаться на слова, а стремиться входить в сущность вещей и их так принимать, что знать, что слова, которыми вещи характеризуются с различных сторон, не означают ничего иного, как приближение к сути самой вещи. Не через что-либо иное, как через надежду на однажды высказанное слово, меньше всего приближаемся мы к вещи, а только, когда мы приводим в гармонию то, что мы говорим в следующих друг за другом временах, так же, как мы знакомимся с деревом только, если мы его рассматриваем не с одной только стороны, а с различных сторон.

64