Итак, мы можем сказать: то, что человек может восприни­мать как законы жизни и что может образовать содержание его сознания, это принадлежит второму периоду его развития, начиная с указанного нами выше момента времени. Первому периоду развития присуще совершенно иное отношение чело­века к окружающему миру, иное пребывание в нем, иная связь и непосредственное общение с ним. И то, что должно быть сказано, вы сможете хорошо продумать, если представите себе гипотетически ситуацию, при которой человек сохранил бы в себе то сознание, которое дается в первые детские годы, сохра­нил бы непосредственное общение и связь с окружающим ми­ром, это осталось бы в нем и в более поздние годы. Тогда человеческая жизнь протекала бы совершенно иначе: человек не чувствовал бы себя таким изолированным, а наоборот — он чувствовал бы себя в более поздние годы членом всего макро­косма, он чувствовал бы себя внутри этого великого мира. Это он утерял. Он не имеет впоследствии связи со всем вели­ким миром и считает себя изолированным в нем. Если он — обыкновенный человек, эта изоляция встает перед ним только абстрактно; она отчетливее входит в его сознание только тог­да, когда он все больше и больше вырабатывает в себе эгоизм, когда он хочет, так сказать, отгородиться от всего своей ко­жей. Наивные люди думают, — и это, конечно, полная бес­смыслица, — что человек живет только в границах своей кожи; но ведь в тот момент, когда делается выдох, весь вдохнутый воздух выходит наружу, так что мы уже через вдыхание и выдыхание находимся в постоянном общении со всем окружа­ющим миром. Полной Майей является представление человека о своем собственном существе. Но его сознание сложилось так, что он должен жить в этой Майе. Он не может иначе. Люди в наше время не достаточно зрелы для того, чтобы со­знательно пережить свою карму. Если, например, кому-нибудь сегодня выбьют окна, то он воспринимает это (потому что он чувствует себя изолированным существом) как лично ему при­чиненный вред, и будет сердиться. Но если бы он постиг карму, то чувствовал бы себя принадлежащим всему макрокосму и знал бы, что на самом деле мы сами бьем себе стекла. Ибо человек действительно связан со всем Космосом. И совершенная бессмыслица — думать, что мы замкнуты в оболочке на­шей кожи. Но этим чувством связи с макрокосмом обладает только ребенок в первые годы своей жизни; человек теряет его с того момента, с которого начинает помнить себя.

23

Так было не всегда. В старые времена, которые отстоят, собственно, не так уж далеко от нас, человек обладал опреде­ленным сознанием первых детских лет и в более позднее вре­мя. Это было во времена древнего ясновидения. Но с этим был связан совсем иной образ мышления и даже изложения фактов. Эту особенность развития человечества должен впол­не уяснить себе духовный исследователь.

24

Когда человек рождается среди нас, то чем же является он тогда для окружающих? Для современного человека он есть главным образом сын своего отца и матери. И если в граж­данской жизни он не имеет метрики и свидетельства о креще­нии, в котором записаны его отец и мать и по которому можно установить его личность, то вообще о данном человеке ничего не знают и даже оспаривают (при известных обстоятельствах) его существование. Таким образом, для современного созна­ния человек — физический сын своих родителей.

25

Но люди старого времени, не так уж далеко отстоящего от нас, так не· думали. Однако так как современные ученые и исследователи не знают, что люди раньше думали иначе и что в их словах и определениях был совсем иной смысл, то они и приходят к совершенно другому истолкованию старых сооб­щений. Например, нам сообщают о греческом певце Орфее. Я упоминаю о нем потому, что он принадлежал к эпохе, непосред­ственно предшествовавшей христианству. Орфей был тем, кто основал греческие мистерии. Греческий период был четвер­тым в нашей послеатлантической культуре, так что культура Орфея как бы подготовила то, что позже было дано человече­ству в Событии Христа. Следовательно, для Греции Орфей был великим подготовителем. Что сказал бы современный че­ловек, если бы встретил такого человека, как Орфей? Он ска­зал бы: это сын такого-то отца и такой-то матери. И совре­менная наука, может быть, стала бы искать у Орфея «унаследо­ванные признаки». Сегодня уже существует толстая книга, в которой показаны «наследственные признаки семьи Гете»; люди хотят, таким образом, исходя из суммы этих признаков, пред­ставить самого Гете. Но так не думали во времена Орфея и не считали самым существенным внешнего, плотского человека и его свойства; в те времена в Орфее считали существенным то, благодаря чему он стал подлинным вождем дохристианской греческой культуры, ибо ясно представляли себе, что то, что жило в нем как физический мозг и нервная система, — суще­ственным в нем не являлось. Существенным в гораздо боль­шей степени считали в нем то, что он нес в себе, в своих переживаниях, — нечто непосредственно происходящее из сверхчувственных миров, то, что затем через него, через его личность, встречалось с чувственным физическим элементом.

26

Грек видел в Орфее не физическое существо, происходя­щее от отца и матери, а может быть, и от дедушки с бабушкой: это было для Орфея несущественно и являлось лишь его вне­шним выражением, оболочкой. Существенным было для него то, что происходило из сверхчувственного и встречалось в нем на физическом плане с чувственным. Поэтому грек говорил себе: когда я вижу Орфея перед собою, то для меня неважно, что он происходит от отца и матери: важно для меня то, что его душевное, благодаря которому он стал тем, что он есть, происходит из сверхчувственного, никогда не имевшего ниче­го общего с физическим планом, и что на это сверхчувствен­ное в его личности, благодаря тому, чем были уже тогда люди, могло воздействовать чувственно-физическое и соединяться с ним. И поскольку греки считали в Орфее существенным чис­то сверхчувственное начало, они говорили: «Он происходит от Музы». Он был сыном музы Каллиопы; он был не только сыном физической матери, но происходил от сверхчувственно­го элемента, никогда не имевшего связи с чувственным.

27

Если бы он был только сыном музы Каллиопы, то он мог бы выявить только то, что было проявлением сверхчувствен­ного мира, но он был призван, благодаря своему времени, выра­зить также и то, что должно было послужить и физическому плану. Поэтому он был не только рупором для музы Каллио­пы, как в прежние времена Риши были только рупором для сверхчувственных миров, но он изживал это сверхчувственное так, что на его переживания оказывал влияние физический мир. Это выразилось в его происхождении от отца Эагра, фра­кийского речного бога. То, о чем сообщал Орфей, было со стороны отца связано с климатом Греции, с тем, что давала внешняя природа Греции фракийскому богу Эагру.

28

Это показывает нам, что существенным в Орфее было то, что жило в его душе. Раньше о людях судили на основании именно этого. Их определяли не так, как позже, когда говори­ли: он — сын того-то или того-то, или: он происходит из того или другого города; но людей характеризовали в соответствии с их духовной ценностью. Очень интересно видеть на примере Орфея, как интимно ощущалась судьба такого человека, кото­рый, с одной стороны, происходил от музы, а с другой — от фракийского речного бога. Такой человек воспринимал уже не только сверхчувственное, как древние пророки, — но и чувственное. Он был уже подвержен всем влияниям, которые оказывал на него чувственный мир.

29