Мы знаем теперь, что существо человека состоит из различ­ных членов: из физического тела — низшего члена, затем эфирного тела, о котором мы говорили, что в нем кроется другой пол, и затем из астрального тела и «я». Такой человек, как Орфей, прозревает, с одной стороны, в духовный мир, пото­му что он происходит от музы (вы знаете теперь, что это значит). С другой стороны, его способности для жизни в ду­ховном мире подавляются, благодаря жизни на физическом плане, благодаря происхождению от отца — фракийского реч­ного бога. Этим и ослабляется его духовная жизнь. Через прежних вождей человечества во вторую и третью послеат­лантическую культурную эпоху происходила только передача сообщений из сверхчувственного мира, и дело обстояло таким образом, что они могли воспринимать собственно эфирное тело как нечто отделившееся от физического тела. Когда во време­на древних ясновидческих культур, — например, еще даже у кельтов, — человек должен был что-то воспринять из высших миров, чтобы затем передать это людям как откровение, — то он получал это откровение благодаря тому, что его эфирное тело выступало из физического тела. Эфирное тело станови­лось тогда носителем тех сил, которые нисходили к нему. Если эти ясновидцы были мужчинами, а следовательно, их эфирные тела были женскими, то они воспринимали то, что им передава­лось из духовного мира, в женском образе.

30

Также следует отметить, что Орфей, как сын речного фра­кийского бога, находясь в общении с чисто духовными силами, мог не удержать того, что ему открывалось через его эфирное тело. И чем больше он вживался в физический мир и выяв­лял в себе то, чем он был как сын своей страны, тем больше терял свою способность ясновидения. Это представлено в сле­дующих образах: из-за укуса ехидны — то есть из-за присуще­го ему человеческого начала — у него отнимается Эвридика, — его вдохновительница и невеста его души, которая похища­ется подземным миром. Он может вновь обрести ее через посвящение, которое затем получает. Всюду, где говорится о нисхождении в подземный мир, подразумевается посвящение. Таким образом, он должен был вновь завоевать свою супругу путем посвящения. Но Орфей уже был слишком сильно свя­зан с физическим миром. Правда, он смог проникнуть в под­земный мир, но когда опять поднялся наверх и вновь увидел дневное Солнце, Эвридика вновь исчезла для него. Почему? Потому что когда он увидел дневное Солнце, он совершил нечто такое, чего не должен был делать — оглядываться на­зад. Это значит, что он нарушил запрет, строго данный ему богом подземного мира. Что же это за запрет? Он состоит в том, что физический человек, каким он живет теперь на Земле, не должен оглядываться назад дальше того охарактеризован­ного выше момента, где лежат макрокосмические переживания ребенка, которые, проникни они в более позднее сознание, дали бы ему древнее ясновидение. «Ты не должен, — говорит бог подземного царства, — видеть тайны детства, вспоминать о том, что лежит за воздвигнутым порогом». Но так как он делает это, то теряет способность ясновидения.

31

Таким образом в этой потере Эвридики Орфеем изобража­ется нечто весьма тонкое и интимное. И последствием этого является то, что человек — Орфей — становится жертвой физического мира. Он попадает своим существом, которое еще коренилось в сверхчувственном, в физический мир и становит­ся тем, чем он должен был стать на физическом плане. Из-за этого все силы физического плана наступают на него, и он теряет «Эвридику», свою собственную невинную душу, кото­рую должен потерять современный человек; он потерял ее. И силы, которым он затем отдается, разрывают его. Это — как бы вид жертвы Орфея.

32

Что же переживает Орфей, стоящий на переходе от третье­го послеатлантического периода в четвертый? Он переживает прежде всего то, что обрывает первую ступень сознания ре­бенка, связь с макрокосмом. Ее нет больше, она не переходит в сознательную жизнь. И человек, каким он тогда является, по­глощается, умерщвляется жизнью физического тела, которая начинается, собственно, только с названного периода времени. Представьте себе теперь этого человека, каким он является нам, так сказать, как человек физического плана, который в своем нормальном сознании вспоминает себя до определенно­го момента времени, — до того момента, перед которым лежат три года детства. Этот человек настолько связан нитью своих воспоминаний с физическим планом, что подлинное существо Орфея не может выдержать своего пребывания в нем и раз­рывает его. Таков истинный дух человека настоящего време­ни, — тот человеческий дух, который показывает нам, как глу­боко может быть связан человек с материей. Это — тот дух, который в смысле христианства апостола Павла именуется «сыном человеческим». Вы должны усвоить себе это понятие — «сын человеческий»: это тот, кто находится в человеке с того момента, с которого он помнит себя со всем тем, что может усвоить себе от культуры. Представьте себе этого че­ловека и подумайте затем, чем он мог бы быть благодаря связи с макрокосмом, если бы к нему добавилось все то, что проника­ет в человека из макрокосма в первые годы детства. В первые детские годы это может быть только основой, так как тогда развитое человеческое «я» еще отсутствует. Но если бы это содержание вошло в развитое человеческое «я», то тогда произошло бы то же самое, что случилось в тот момент, когда на Иисуса из Назарета спустился «Дух свыше» во время Креще­ния в Иордане: три невинных года развития ребенка слились бы с остальным человеческим в нем. Это прежде всего. А что же было бы следствием этого? Следствием было бы то, что когда эта невинная жизнь ребенка стала бы развиваться на физической Земле, то она могла бы совершать это лишь в течение трех лет, как это и бывает всегда, — и затем нашла бы своей конец на Голгофе, то есть она не могла бы больше сли­ваться с тем, чем становится человек с того момента, с которо­го он начинает помнить себя нормальным образом.

33

Если вы все это продумаете — ситуацию, при которой в человека влилась бы та связь с макрокосмом, которая возника­ет смутно и сумеречно в первые годы детства, но не может по-настоящему светить в нем из-за того, что ребенок еще не обла­дает «я»-сознанием, и если вы осмыслите дальше, как все это расцветало бы в более позднем сознании, как нечто образова­лось бы и вошло в нас, нечто, происходящее не из человека в нас, но из всей мировой глубины, из которой мы рождаемся, — то тогда вы поймете смысл слов, сказанных по отношению к тому, что изображено в нисхождении голубя. «Это Сын Мой возлюбленный, ныне Я Его явил», «в Котором Мое благоволе­ние». Это значит: Христос воплотился в Иисусе из Назарета, «явился на свет», фактически родился в Иисусе из Назарета в момент Крещения на Иордане.. И Он стоял на высоте того сознания, которым обладают люди в первые детские годы, но обладая при этом всем чувством принадлежности к Космосу, которое должен был бы иметь ребенок, если бы он сознавал все, что чувствует в первые три года жизни. И тогда, конечно, слова: «Я и Отец (космический Отец) — одно» получили бы совсем иное значение.

34

Если вы дадите всему этому воздействовать на вашу душу, то вы хотя бы немного почувствуете то, что в качестве перво­го основного элемента выступило перед Павлом в откровении на пути в Дамаск и что выражено в таких прекрасных словах: «Если не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Эти слова имеют много значений. В частности, и следующее. Павел сказал: «Не я — но Христос во мне», — то есть та сущность, которая обладает таким макрокосмическим сознани­ем, которым обладал бы ребенок, если бы он мог пронизать сознание первых трех лет сознанием более позднего времени. У современного нормального человека оба эти вида сознания разделены, — должны быть разделены, — т. к. они не вынесли бы друг друга. Так и произошло во Христе Иисусе. После трех лет должна была с необходимостью наступить смерть, — и именно при тех обстоятельствах, как произошло тогда в Палестине. И не случайно сложились они так, но благодаря вживанию друг в друга этих двух факторов: «сына Божия», каким является человек с момента рождения до развития «я»-сознания, и «сына человеческого», каким человек является с момента, когда начинаются воспоминания «я»-сознания. Со­вместное пребывание Сына человеческого и Сына Божия выз­вало те события, которые привели к событию Голгофы.

35