Затем мы должны различать второй период жизни — от смены зубов до половой зрелости, т. е. до 14-го, 15-го года. В этот период происходит развитие эфирного тела. Третий пери­од, продолжающийся до 21-22 лет, представляет собой разви­тие астрального тела. Затем следует развитие «я», идущее че­рез развитие души ощущающей, затем души рассудочной и души сознательной. Так различаем мы периоды жизни человека. В течение этих периодов, как вы знаете, закономерно протекает собственно только то, что относится к первым периодам жиз­ни. Так должно быть, и это верно для современного человека.

4

Эта закономерность в разделении первых периодов в даль­нейшем уже не имеет места: их продолжительность уже нельзя определить с такой же точностью. Говоря о причине этого, нам надо уяснить, что между тремя первыми периодами мирового развития и четырьмя остальными лежит как бы середина это­го развития. Мы сейчас находимся в послеатлантическом пе­риоде и несем в себе плоды трех первых эпох и эпохи четвер­той; мы живем уже в пятой эпохе и идем навстречу шестой.

5

И мы можем с полным правом найти некое сходство между развитием послеатлантических периодов и развитием отдель­ного человека, и это сходство говорит о подобии макрокосмического и микрокосмического. Возьмем, например, то, что осо­бо характеризует первую послеатлантическую эпоху, которую мы обозначаем как древнеиндийскую, потому что у индийского народа послеатлантическое развитие протекало весьма специ­фично. В эту первую эпоху существовало прежде всего высо­кое всеобъемлющее, широко разветвленное древнее знание, древ­няя мудрость. То, чему учили семь святых Риши в Индии, было в принципе тем же, что видели некогда в духовном мире древние ясновидящие и большая часть народа. Это древнее знание существовало в индийскую эпоху как наследие про­шлого. В атлантические времена оно приобреталось путем яс­новидения. Теперь же это была преимущественно древняя, унас­ледованная и сохраненная мудрость, возвещавшаяся теми людьми, которые вновь подымались в духовные миры с помощью ини­циации, — т. е. святыми Риши. В сущности, то, что проникало таким путем в человеческое сознание, являлось унаследован­ным достоянием; поэтому оно вовсе не имело характера наше­го современного знания. И получают совершенно неверное представление, когда важнейшие вещи, которые передавались в первый послеатлантический период святыми Риши, пытаются выразить в таких формах, в каких мы выражаем наше знание в современной науке. Но это плохо удается: сегодняшние науч­ные формы сами возникли только в послеатлантической куль­туре. Знание древних Риши было совсем другого рода. Оно было таково, что тот, кто его сообщал, все время чувствовал, как оно действовало, бродило в нем в момент возникновения. И мы должны прежде всего'усвоить нечто характерное, если хотим понять, каким тогда было знание: оно было построено не на памяти, которая при познании тогда еще не играла ника­кой роли. Я прошу вас обратить на это особенное внимание. Сегодня память играет ведущую роль при сообщении знаний. Когда какой-нибудь университетский профессор или оратор поднимается на кафедру, то он должен заранее позаботиться, чтобы знать то, о чем будет говорить, чтобы вызвать это из памяти. Правда, теперь есть люди, которые говорят, что они этого не делают, но следуют своему гению; но с этим далеко не уедешь. В наше время сообщение знаний действительно большей частью построено на памяти.

6

Как передавались знания в атлантическую эпоху, лучше всего выразить в следующих словах: знание возникало в голове передающего его, и именно в тот момент, когда он его передавал. Раньше знание не подготовляли таким образом, как делается теперь. Древние Риши подготовляли себя, по­гружаясь в благоговейное настроение, в благочестивое на­строение; и то, что Риши сообщал, он переживал так: «Я дол­жен сперва сделать свою душу благочестивой и наполнить ее благоговейными настроениями». Он подготовлял настроение и чувства, но не то, что должен был сказать. И затем в мо­мент сообщения он как бы читал из невидимого. Слушатели, которые хотели бы что-то записывать, были немыслимы в то время. Это было абсолютно исключено, так как знания, при­несенные таким путем, считались бы не имеющими никакой цены. Только то имело цену, что вынашивалось человеком в собственной душе, а затем воспроизводилось таким же обра­зом, как воспроизводилось им уже раньше в себе самом. И было бы осквернением того, что сообщалось, записывать что-либо из сообщений. Почему? Потому что в духе того време­ни имели вполне правильное убеждение: то, что стоит на бу­маге не есть то же самое, что сообщается, и не может быть им.

7

Эта традиция сохранялась долгое время, так как такие вещи сохраняются в чувствах гораздо дольше, чем в понимании. И когда в Средние века к искусству письма добавилось искусст­во книгопечатания, то это последнее было принято народом сперва как черное колдовство, потому что в душах еще жили старые ощущения: люди чувствовали, что то, что должно жить и передаваться от души к душе, не могло сохраняться в такой грубой форме, — как нечто изображенное на белом листе чер­ной печатной краской, что сперва превращается как бы в нечто мертвое, чтобы потом ожить, может быть, утратив свою назида­тельность. Следовательно, именно эту непосредственную пере­дачу, поток, текущий от души к душе, мы должны воспринимать как нечто характерное для тогдашнего времени. Это была тенденция первых послеатяантических времен, и ее нужно ис­толковывать правильным образом, если хотят понять, напри­мер, древних рапсодов, которые еще в древнегерманскую и в греческую эпохи странствовали по земле и распевали свои длинные, длинные произведения. Если бы вы для этого пользо­вались вашей памятью, то не смогли бы делать подобного. То было свойством их душ, душевной силой, лежащей в их основе, и силой необычайно живой.

8

Когда сегодня кто-нибудь произносит стихотворение, то он его заучивает заранее. Эти же люди переживали то, что они воспевали, и здесь действовал некий вид человеческого твор­чества. Все это поддерживалось еще тем, что на первый план выступали преимущественно душевные элементы в совсем ином объеме, чем это бывает теперь. В наше время — и с известным правом — подавляется все душевное. Если сегодня что-то декламируется, то дело идет о смысле, и в процессе речи выра­батывается смысл слов. Но этого не было даже и тогда, когда средневековый певец пел песнь о Нибелунгах. Он обладал еще чувством внутреннего ритма; он даже топал ногой, отме­чая такт ритмического повышения и понижения. Но это толь­ко отзвуки того, что жило в старые времена. И все же вы создали бы себе неправильное представление о древних Риши и их учениках, если бы думали, что они без записей недостаточ­но верно передавали древнее атлантическое знание.

9