Для следующих эпох характерным является то, что древне-атлантическое знание перестало действовать. До заката древ­него индийского культурного периода знание, полученное че­ловечеством как наследие, продолжало расти: тогда еще был налицо рост знания. Но это окончилось с концом первого послеатлантического периодами после индийского периода уже нельзя было извлечь ничего нового из человеческой природы, чего не существовало бы уже раньше. Следовательно, увеличе­ние знания было возможно только в первый период, а затем это прекратилось. И в древнеперсидский период стало уже возможным у тех, кто находился под влиянием заратустрианства, по отношению к внешней науке то, что можно сравнить только со вторым периодом жизни человека и что лучше всего можно понять с помощью такого сравнения. Древнеиндийский период лучше всего сравнить с первым периодом жизни человека — временем от рождения и до седьмого года, когда вырабатываются все формы, тогда как все последующее явля­ется только ростом внутри установившихся форм. Так обстоя­ло дело с духовностью в первый послеатлантический период. И то, что за этим последовало в древнеперсидскую эпоху, можно сравнить с неким видом обучения. Как человек в своем втором жизненном периоде проходит школьное обучение, так и древнеперсидскую эпоху можно сравнить с периодом обуче­ния. Нужно только уяснить себе, кто были ученики, а кто учителя. Тут я хотел бы сказать следующее.

10

Разве вы уже не обратили внимания на то, что Заратустра, водитель второго послеатлантического культурного периода, видится нам совсем иначе, чем, например, индийские Риши? В то время как Риши являются личностями, посвященными в древнюю священную мудрость, в которых изливается древнее атлантическое знание, Заратустра выступает как первая лич­ность, пронизанная послеатлантическим знанием. Следователь­но, наступает нечто новое. Заратустра — это фактически пер­вая послеатлантическая личность, первая историческая лич­ность, посвященная в мистерии — в знание, которое было под­готовлено так, чтобы быть понятым прежде всего разумом и рассудком послеатлантического человечества. И в первых школах Заратустры вначале достигалось возвышенное сверх­чувственное знание, но оно впервые выступало в этих школах в человеческих понятиях, которые тогда только начинали фор­мироваться. В то время как древнее знание Риши не может быть передано в формах нашей современной науки, знание За­ратустры уже удобнее передавать таким образом. Это, правда, вполне сверхчувственное знание, которое сообщает нам о ве­щах сверхчувственного мира, но оно облечено в понятия, в целом подобные понятиям и идеям послеатлантического вре­мени. И у его последователей возникает теперь то, что можно назвать системой понятий человечества. Это значит: берется древнее, святое сокровище мудрости, которое развивается до конца индийской эпохи и передается от поколения к поколе­нию; ничего нового больше к нему не добавляется, но теперь это старое перерабатывается. И задачу мистерий второго пос­леатлантического культурного периода мы можем себе пред­ставить на следующем примере. Предположим, что сегодня вышла какая-нибудь оккультная книга. И конечно, каждая ок­культная книга, которая действительно основывается на иссле­дованиях высших миров, вполне может быть облечена в логи­ческие рассуждения. Но тогда, например, мое «Тайноведение» должно было бы стать произведением в пятидесяти томах, и каждый том был бы равен одному моему тому. Таким образом можно было бы выделить все отделы и облечь их в логичес­кие формы. И все это вполне возможно. Но можно поступить иным образом: можно оставить читателю кое-что в первона­чальном виде и дать ему задуматься над этим. Теперь надо уже поступать именно так, иначе вообще невозможно продви­гаться вперед в занятиях оккультизмом. Сегодня, в пятом пос­леатлантической периоде, человек уже имеет возможность по­дойти к оккультному знанию с теми рассудочными понятиями, которые он выработал, и перерабатывать это знание. Но в эпоху Заратустры нужно было сперва найти понятия для этих фактов, а эти понятия вырабатывались только постепенно. Та­кие науки, которые имеются теперь, тогда не существовали. Имелся как бы остаток от древнего знания Риши, и выступало нечто такое, что должно было облечься в человеческие поня­тия. Но сами эти человеческие понятия надо было сперва найти, чтобы в них перелить сверхчувственное содержание. И этот оттенок — облечение сверхчувственного в человеческие понятия — еще только зарождается. Поэтому можно сказать: Риши говорили еще таким образом, каким только и можно было передавать сверхчувственное знание — они говорили на языке различных образов, картин, — на имагинативном языке. Они как бы изливали свое' знание из души в душу в ярких образах, непрерывно возникавших тогда, когда они сообщали свое знание. И тогда не было речи ь причине и следствии, равно как и о других понятиях, имеющихся теперь у нас, о какой-либо логике и т. п. Все это пришло уже позже. И в отношении сверхчувственного знания именно с этого начали во второй послеатлантический культурный период. Тогда впер­вые почувствовали как бы сопротивление материального бы­тия; почувствовали необходимость выразить сверхчувственно так, чтобы оно приняло формы, в каких человек мыслит на физическом плане. Это и было, в сущности, задачей древнеперсидской культурной эпохи.

11