Очень важно то, что четвертую послеатлантическую куль­турную эпоху можно сравнить в человеческой жизни с перио­дом развития «я», ибо тогда «я» всего человечества само, как молния, входит в развитие человечества, а человек как таковой дальше всего отстоит от духовного мира. Это и есть причина того, почему человек сперва был неспособен принять Христа иначе, чем с помощью веры. Поэтому-то христианство должно было сперва быть только делом веры, и лишь постепенно оно становится и будет становиться делом познания. Только теперь начали проникать в Евангелия с помощью знаний. Христиан­ство было делом веры в течение столетий и должно было быть им, потому что тогда человек дальше всего отошел от духовных миров. И если это было так в четвертый послеатлантический период, то теперь стало необходимым, чтобы после такого глу­бочайшего падения человек вновь начал подниматься. Четвер­тый период увлек человека в известном отношении дальше все­го вниз, но зато он же дал ему взамен величайший духовный толчок, который он, естественно, не мог понять и который, воз­можно, будет понятен только в следующем периоде. Но мы теперь начинаем понимать нашу задачу: она — в том, чтобы вновь пронизать наши понятия изнутри спиритуальностью.

20

Развитие мира протекает не так просто. Если шар пришел в движение и покатился в известном направлении, то он обладает инерцией — катится все дальше. И для того чтобы пока­титься в другом направлении, он должен получить другой им­пульс, который толкнет его в другом направлении. Так дохри­стианская культура обладала тенденцией устремления в физи­ческий мир, сохранения этого устремления и внесения его в нашу эпоху. А тенденция устремления вверх находится еще только в начале, и кроме того она нуждается в постоянном поощрении и поддержке. Особенно, например, это ясно в слу­чае человеческого мышления, где мы можем отчетливо видеть продолжающееся действие этой инерции устремления вниз. И большая часть того, что теперь называют философией, есть не что иное, как движение катящегося вниз шара.

21

Аристотель поистине обладал еще предчувствием того, что в этой ткани человеческих понятий фактически скрыта духовная реальность. Но через несколько столетий после него люди во­обще уже были не в состоянии знать, как же связано с действи­тельностью то, что возникает в человеческой голове. Самым сухим и жестким в старом развитии является кантианство и все, что с ним связано. Кантианство ставит вопрос так, что вообще разрывает для себя всякую связь между тем, что человек раз­вивает в себе как понятия, между представлениями как внут­ренней жизнью — и тем, чем являются настоящие понятия. Это все отмирающее, старое, и потому оно не способно дать будуще­му нечто оживляющее. Теперь вы больше не будете удивляться тому, что конец моих психософических лекций имел теософи­ческую подкладку. Я обращал ваше внимание на то, что перед вами во всех наших исследованиях, особенно в науке о душев­ном, стоит задача: то знание, которое было даровано богами людям и опустилось к ним, чтобы побудить их к работе, это знание должно быть вновь принесено в жертву на алтарях пе­ред богами. Только для этого мы должны сначала усвоить такие понятия, которые идут из спириту ал ьности. И не из дерзости, но из закономерности нашего времени я утверждаю следующее: необходимо заниматься психологией, учением или наукой о душе, чтобы вывести ее из мертвенного, застывшего состояния, в ко­тором она находится. Конечно, существовало много психологов, имеется их много еще и теперь, но все они работают с понятия­ми, не пронизанными духовностью. Поэтому знаменательно, что такой человек, как Франц Брентано, выпустил в 1874 году толь­ко первый том своей психологии, в котором, правда, многое не­правильно, но основа его все же верная. Затем он объявил о выходе второго тома, который должен был появиться еще в том же году; но он не смог справиться с этой задачей и остано­вился на полпути. Схематизировать он еще мог, но если он хотел пойти дальше, то для этого нужен был спиритуальный уклон. Такие современные психологи, как, например, Вундт и Липпс, собственно говоря — не психологи, потому что они ра­ботают только с предвзятыми понятиями, и с самого начала было видно, что у них ничего не получится. Из психологии же Франца Брентано, напротив, могло что-то выйти, но она остано­вилась на полпути. Такова судьба всякой отмирающей науки. В естествознании это не так скоро откроется. Там можно рабо­тать с пустыми понятиями, так как там собирают факты и мож­но заставить их говорить. Но это менее достижимо в психоло­гии: там сразу утрачивают научность, если хотят работать с обыкновенными пустыми понятиями. Сердечная мышца сразу не теряется, даже если ее будут рассматривать как минеральный продукт, не зная ее истинной сущности. Но таким образом нельзя анализировать душу.

22

Так науки умирают одна за другой. И постепенно люди придут к тому, что хотя на практике они смогут применять законы природы, но это не будет иметь никакого отношения к «науке». Изготовление машин и орудий производства, телефо­нов и т. п. — это нечто совсем другое, чем истинное понима­ние и дальнейшее развитие наук. Можно конструировать элек­трические аппараты, не имея никакого понятия об электриче­стве. Но настоящая наука умирает все с большей неотвратимо­стью. И должна быть оживлена духовной наукой. Именно наш пятый культурный период несет в себе эту катящуюся по инерции вниз науку. И если шар не может катиться дальше, то он останавливается, как это было у Брентано. Наряду с этим должно все больше оживать стремление человечества подни­маться вверх. И так оно и будет. Но это может совершиться только благодаря тому, что такие стремления будут оплодот­ворять внешне полученное знание, что и предлагает духовное, оккультное исследование.

23