Итак, в восприятии «я» мы имеем образ, — хотя бы он был только точкой, хотя бы он был сжат в одну точку, — образ, который встает в нас самих.

23

Представьте себе наряду с этим образом другие образы, вызванные не внешними чувствами, а возникшие в «я» так же свободно, как возникает представление «я», — образы, постро­енные в том же роде, как «я»: тогда вы будете иметь то, что мы называем образами «астрального мира». Итак, это — образ­ные представления, выступающие в «я» без всякого впечатле­ния извне, идущего на нас из внешнего мира.

24

Чем же отличаются образы, вызванные в нас чувственным миром, от других наших внутренних образов? Чувственные образы переживаний мы можем нести в себе только после со­прикосновения с внешним миром; тогда они становятся внутренними переживаниями, — но переживаниями, вызванными внешним миром. Какие же переживания нашего «я» не вызва­ны внешним миром? Это — наши чувства, желания, порывы, инстинкты и т. п. Они вызываются не внешним миром. И хотя мы, в указанном выше смысле, находимся не внутри своих чувств, порывов и проч., но мы должны все же сказать: в чувствах, порывах, влечениях и т. д. в наше внутренне протис­кивается некий элемент. Чем отличаются порывы, влечения и т. д. от чувственных образов, которые мы носим в себе как последствия чувственных восприятий? Вы можете почувство­вать это различие. Чувственный образ покоится в нас, мы ста­раемся по возможности сохранить в себе верность ему, после того как отвернемся от внешнего мира. Наши же порывы, влечения, инстинкты действуют в нас, представляя собой, таким образом, некую силу.

25

И хотя внешний мир не участвует в возникновении аст­ральных образов, все же при их появлении должны действо­вать некие силы. Ибо без производящей причины ничего не совершается, ничто не может возникнуть. При возникновении чувственного образа побуждающей силой является впечатле­ние внешнего мира. При возникновении астрального образа побуждающей силой является то, что лежит в основе желаний, порывов, чувств и т. д. Но в обыкновенной человеческой жиз­ни, в своем теперешнем состоянии человек огражден от того, чтобы его влечения и порывы развивали такую же силу, какая вызывает появление образов, — образов, переживаемых точно так же, как образ самого «я». Отличительный признак совре­менной человеческой души заключается в том, что порывы и влечения действуют недостаточно сильно, чтобы пробудить к образному бытию то, что противопоставляет им «я». Когда «я» противостоит мощным силам внешнего мира, в нем воз­буждаются образы. Когда оно живет в самом себе, то обыкно­венный человек имеет возможность воспринять один только возникающий в нем образ — образ самого «я».

26

Итак, порывы, влечения действуют недостаточно сильно для того, чтобы стать образами, подобными единственному в своем роде переживанию «я». Если же они действуют достаточно сильно, то они должны приобрести то свойство, какое несут в себе все внешние чувственные переживания. Это свойство исключительно важно. Все внешние чувственные пережива­ния не снисходят до того, чтобы с нами считаться: если кто-нибудь, например, живет в комнате, где слышен неприятный шум, то этого шума нельзя устранить с помощью пожеланий, порывов. Желтый цветок, которому кто-нибудь предпочитает красный, не может покраснеть от одного желания, от одной склонности человека. Особенность чувственного мира состоит именно в том, что он выступает совершенно независимо от нас. Этого никак нельзя сказать о наших влечениях, желаниях и страстях. Они направляются нашей личной жизнью. Что же должно с ними происходить, когда они восходят до образного бытия? Они должны стать такими же, как внешний мир, кото­рый не оказывает нам никакого снисхождения, строя и разви­вая чувственные образы, и принуждает нас создавать чувствен­ный образ в соответствии с впечатлением от внешнего мира. Для того чтобы образы астрального мира сложились правиль­но, человек должен быть столь же независим от себя самого, от своих личных симпатий и антипатий, как независимо от него происходит построение образов внешнего мира. Его желания, вожделения не должны иметь для него никакого значения.

27

В последний раз я сказал вам, что поставленное тем самым требование может быть сформулировано так: «Нужно быть не эгоистичным». Но это требование нельзя принимать легко­мысленно. Не так-то просто быть неэгоистичным. Нужно про­думать следующее: как различен наш интерес к тому, что явля­ется нам извне, и к тому, что встает в нас внутри. Несоизмери­мо больше интерес человека к своей внутренней жизни, чем к внешнему миру. Правда, для иных и внешний мир, переходя в образ, подпадает действию их субъективных чувств: все вы знаете, что люди часто плетут небылицы, даже когда не лгут и верят тому, что сами рассказывают. Здесь всегда действуют симпатия и антипатия: они вводят в обман относительно под­линной данности внешнего и меняют создаваемый образ. Но можно сказать, что это исключительные случаи, ибо человек недалеко бы ушел, если бы обманывал себя по отношению к внешней жизни. Везде вскрылось бы несогласие с внешней жизнью. И от этого ему было бы мало пользы; он должен быть правдивым по отношению к внешнему миру; действи­тельность исправляет его. Так и происходит с обычными чув­ственными переживаниями, внешняя действительность являет­ся здесь прекрасным регулятором. Но этот регулятор отпада­ет с началом внутренних переживаний. И человеку не так-то легко принять тогда исправляющее впечатление от внешней действительности. Поэтому он позволяет здесь действовать своим интересам, своим симпатиям и антипатиям.

28

Итак, мы должны сказать: самое главное, что от человека требуется прежде всего, это умение относиться к себе так же хладнокровно, как мы относимся к внешнему миру, когда дума­ем о том, чтобы начать вступление в духовный мир.

29

В древней пифагорейской школе эта истина преподавалась в строгой формуле, — причем в связи с очень важным вопро­сом человеческого познания — с вопросом о бессмертии. По­думайте, сколько людей заинтересованы в бессмертии! Это обыч­ное явление в жизни — то, что люди стремятся к бессмертию, к жизни за пределами рождения и смерти. Но эта заинтересо­ванность личная, это стремление личное. Вас сравнительно мало затронет то, что вы разобьете стакан. Но если бы люди были лично заинтересованы в существовании стакана даже после того, как он разбит, если бы они были заинтересованы в этом так же, как в бессмертии человеческой души, то будьте увере­ны, большинство людей верило бы в бессмертие стакана. — Поэтому данное требование было сформулировано в пифаго­рейской школе так: «Созрел для познания истины о бессмер­тии только тот, кто смог бы вынести, что истинным является обратное, кто смог бы вынести, что вопрос о бессмертии реша­ется ответом «нет». Если хочешь узнать что-нибудь о бессмер­тии в духовном мире, — так говорили учителя древних пифа­горейских школ, — ты не должен жадно стремиться к бессмер­тию; ибо пока остается это стремление, все сказанное тобою будет необъективно. И все направляющие суждения о жизни по ту сторону рождения и смерти могут исходить только от тех, кто спокойно лег бы в могилу, если бы даже не было никакого бессмертия». Это говорилось ученикам древних пи­фагорейских школ, чтобы показать им, как трудно приготовить себя, созреть для принятия какой-либо истины.

30

Быть готовым для истины так, чтобы судить, исходя не из себя, — для этого нужно вполне определенное подготовление, состоящее в том, чтобы стать совершенно не заинтересован­ным в этой истине. Но именно о бессмертии можно сказать: «Не может быть, чтобы нашлось много людей, не заинтересо­ванных в бессмертии; не может быть, чтобы таких людей было много». И этим заинтересованным можно говорить о перевоп­лощении и вечности человеческого бытия, несмотря на то, что они заинтересованы в этом. Ибо воспринять истину и приме­нить ее в жизни могут также и те, которые сами не в состоя­нии ее устанавливать. Если чувствуешь себя незрелым для последнего, это еще не причина, чтобы не воспринимать исти­ны. Напротив, для нужд жизни совершенно достаточно при­нять истину и отдать жизнь на служение ей.

31