Итак, простирающийся вокруг нас мир, в котором мы сами находимся, можно представить себе как выражение лица дей­ствующей за ним духовной жизни. Если бы человек стоял только перед чувственным миром, который ни в одной своей точке не указывал бы на духовный мир, то человек никогда не почувствовал бы стремления, влечения к духовному миру. Где-нибудь в самом простирающемся вокруг нас чувственном мире должна существовать возможность для возникновения влече­ния к духовному; где-нибудь должно излучаться духовное — излучаться как бы сквозь врата или сквозь окно из духовных царств в наш повседневный мир. Когда же это бывает? Где непосредственно нам навстречу сияет духовное? Это происхо­дит, — и вы слышали об этом из лекций, прочитанных мной и другими, — когда мы обретаем возможность переживания сво­его «я». В то мгновение, когда мы переживаем свое «я», мы переживаем нечто принадлежащее непосредственно к духов­ному миру. Но это переживание «я» в высшей степени скудно. Это лишь точка среди всего многообразия мира. Эта един­ственная точка, которую мы обозначаем маленьким словом «я», знаменует собою однако нечто изначально духовное; но ду­ховное в «я» сжато, так сказать, в точку. Чему же может научить нас это духовное, сжатое в точку? Из переживания своего «я» мы не можем узнать о духовном мире больше того, что содержится непосредственно в самой точке этого «я». Но в этой точке заключено уже нечто важное: благодаря ей нам показано, как мы должны познавать, если хотим познать духов­ный мир.

17

Чем же отличается переживание «я» от всякого другого переживания? Во втором случае переживаемое приближается к нам извне, и мы не находимся в нем самом. Кто-нибудь, пожалуй, скажет: «Но ведь мои мысли, воля, желания, чувства суть нечто такое, внутри чего я живу?» Относительно воли человек может путем душевного самонаблюдения очень легко убедиться, как мало стоит он внутри своей воли. Достаточно вспомнить, что воля проявляется как нечто влекущее нас, как нечто, находящееся не внутри нас, а извне, как нечто другое, как события, побуждающие нас извне. Так же дело обстоит с чувством и с большей частью того, о чем мы думаем в повсед­невной жизни. Мы не стоим внутри всего этого. До какой-то степени мы мало находимся и в своих мыслях, — в этом мож­но легко убедиться, если проверить, насколько наше обычное мышление зависит от воспитания, от восприятий, притекавших к нам в силу различных условий времени, обстановки. Вот почему обычное содержание мыслей, чувства и воли различно у разных наций и в разные эпохи. Только одно должно быть везде одинаково. Если оно вообще есть, оно должно быть везде одинаково у всех людей, во всех национальностях, во всех странах, во всех человеческих общинах: это есть пережи­вание точки нашего «я».

18

Но спросим себя: как же обстоит дело с переживанием точки этого «я»? Дело обстоит совсем не так просто. Могут подумать, что мы переживаем самое это «я». Но нет. Самого «я», в сущности, не переживаем. Что же мы переживаем? Собственно говоря, мы переживаем представление, восприятие «я». Если бы мы постигли в точности самое переживание «я», оно состояло бы в беспредельном излучении во все стороны, — в беспредельности излучения. Если бы «я» не могло противопо­ставить себе как бы свое зеркальное отражение, — хотя бы это отражение было равно переживанию точки, — человек не мог бы пережить своего «я», — его «я» не могло бы иметь никако­го представления о себе. Это представление и есть первое переживание человеком своего «я». И это представление яв­ляется уже достаточным. Ибо оно отлично от всех остальных представлений. Оно действительно глубоко отлично от всех остальных представлений — и вот почему: оно должно быть равно своему оригиналу, оно не может отличаться от своего оригинала. Ибо в представлении себя самого наше «я» имеет дело только с собою; и представление здесь есть лишь возвра­щение «я» обратно к себе же; происходит как бы задержка, — как если бы мы задержали его, чтобы повернуть обратно к себе, и при возвращении обратно к себе поставили бы себя перед собою как отражение, равное оригиналу. Таково переживание «я».

19

Итак, можно сказать: познать переживание «я» мы можем в представлении «я». Но представление «я» значительно отли­чается от всех других представлений. Оно коренным образом отличается от всех остальных переживаний. Для всех осталь­ных представлений необходим всегда некий орган. Вам само собой ясно, что для внешних чувственных представлений обя­зательно необходим некий орган. Можно было бы предполо­жить, что для более интимных, внутренних переживаний ника­кого органа нам не нужно. Однако вы легко можете убедиться, что и здесь нам нужны органы, — подробнее об этом сказано в моих лекциях об антропософии. Теперь же вам будет дана возможность воспринять еще теософически то, что там гово­рится более открыто для всех.

20

Представьте себе: в какой-либо момент своей жизни вы схва­тываете какую-нибудь мысль, какую-нибудь идею или понятие. Вы постигаете нечто, выступающее перед вами в форме поня­тия. Как можете вы это постигнуть? Да только при помощи тех понятий, которые вы уже восприняли раньше. Это видно из того, что один человек постигает приходящее к нему новое понятие так, другой — иначе. И это происходит оттого, что один несет в себе большую, другой — меньшую сумму воспри­нятых прежде понятий. Материал старых понятий кроется в нас и противополагает себя новому, как глаз противополагает себя свету. Из старых понятий в нас соткан некий понятийный орган; и то, что в нем соткано не из теперешних наших понятий, следует искать в прежних воплощениях. Оно было соткано именно там, — и навстречу новым притекающим к нам поняти­ям мы несем в себе этот понятийный орган. Для всех понятий, приходящих из внешнего мира, — будь они даже духовной при­роды, — мы должны иметь орган. Мы никогда не стоим, так сказать, обнаженными перед тем, что притекает к нам из внешне­го мира; мы всегда обусловлены тем, чем мы стали. В одном только случае мы стоим непосредственно перед внешним миром, — а именно, тогда когда мы имеем восприятие «я». Вот почему восприятие «я» — и в этом особое доказательство того, о чем здесь говорится — должно постоянно возобновляться, должно все снова и снова строиться заново. Каждое утро, когда мы встаем, мы, в сущности, возобновляем свое восприятие «я». Наше «я» всегда существует, — оно существует и тогда, когда мы спим. Но восприятие «я» должно строиться заново каждое утро; оно может тогда быть построено заново. И если бы ночью мы совершили путешествие на Марс, то все наше окружение там было бы совсем другим, чем на Земле, — было бы совершенно другим; но как раз восприятие «я» было бы тем же. Ибо оно возникает одинаково при всех условиях, так как для него не нужно никакого внешнего органа, — даже органа понятий. То, что перед нами тогда выступает, представляет собой непосред­ственное восприятие «я», — и хотя оно выступает как пред­ставление, как восприятие, но выступает в своем тождественном, истинном образе. Все остальное лежит перед нами как образ, обусловленный зеркалом и формой. Но восприятие «я» возни­кает в своем абсолютно точном образе.

21

Обдумав это, мы можем сказать: когда мы представляем себе свое «я», мы находимся в нем; оно помещается отнюдь не вне нас. Спросим же себя: чем отличается это совершенно един­ственное представление «я», восприятие «я», от всего остального, что переживает вообще «я» человека? Оно отличается тем, что в восприятии «я», в представлении «я» мы имеем прямой оттиск, слепок «я», а во всех других представлениях, восприяти­ях вещей мы такого прямого оттиска не имеем. От всего, что нас окружает, мы получаем образы, которые только в известном отношении можем сравнить с восприятием «я». Благодаря на­шему «я» мы все превращаем во внутреннее переживание. Ибо внешний мир должен стать нашим представлением, дабы вообще получить для нас значение, ценность. Мы строим в себе образы внешнего мира, продолжающие затем жить в нашем «я», — ка­ким бы ни был орган, воспринявший данное чувственное пере­живание. Мы обоняем, например, запах какого-нибудь вещества; пройдя мимо него, мы уже не имеем с ним непосредственного соприкосновения, мы продолжаем нести в себе образ того, что мы обоняли. Точно так же несем мы в себе образ виденной краски. Образы, возникающие из таких переживаний, остаются в нашем «я». Наше «я» сберегает их как бы в себе. Но если мы хотим указать характерные черты этих образов, мы должны ска­зать: их особенность в том, что они приступают к нам извне. Все образы, которые мы можем соединить со своим «я», — пока мы, люди, находимся в чувственном мире, — представляют со­бой оставшиеся в «я» следы чувственных впечатлений от внеш­него мира. Одного только чувственный мир не может нам дать: восприятия «я». Оно встает в нас самих.

22