Затем последовала эпоха, которую можно назвать вновь ожившей эпохой Моисея. За соломоновой эпохой после Христа последовала эпоха Моисея. И когда мы поднимемся во второе тысячелетие после Христа, мы увидим, что это дух Моисея, который проникает собой, опять-таки, лучших людей той эпохи. Мы находим этого духа Моисея, ожившего вновь в этой эпохе, в новом образе. В то время как в дохристианской эпохе дух Моисея направлял свой взгляд в мир, к внешней физической природе, чтобы найти Мировое «Я», Мирового Бога как Ягве, именно как Мировое «Я», найти в молнии и громе, найти в том, что может притекать извне как великий закон человеческих поступков, – как там как будто извне течёт к Моисею Мировое «Я», как Мировое «Я» открывается как бы извне, так тут находим мы вместо этого, что во второй эпохе после Рождества Христова, изнутри души возвещает о Себе та же Сущность. Впечатление, которое было для Моисея внешним событием, когда он удалился от своего народа, чтобы получить десять заповедей, это значительное событие повторяется. Оно повторяется во втором тысячелетии после Рождества Христова в могучем внутреннем откровении. События повторяются не всегда одним и тем же образом, но так, что именно то, что следует друг за другом, обнаруживается как некий вид полярности. Следовательно, если Моисею Бог открылся в элементах природы, то теперь Он открывался во втором тысячелетии после Рождества Христова из глубочайших подоснов человеческой души. И разве это могло бы выступить навстречу нам более величественно, чем когда мы слышим, как проповедовал значительный и величественно настроенный человек, проповедовал так, что все слышали: из глубин своей души он возвещает великие вещи. Можно предполагать, что он глубоко проникнут тем, что можно назвать христианской мистикой. Затем в то же место, где он проповедует, приходит как будто бы незначительный профан, который сперва слушает проповеди, но затем оказывается вовсе не профаном, а может стать учителем проповедника Таулера (около 1300-1361, Майстер Экхарт – учитель Таулера), который побуждал его, несмотря на то, что он стоял на такой высоте, прекратить на некоторое время свои проповеди, потому что он ещё не чувствует себя полностью проникнутым тем, что жило в том профане. И когда затем тот же проповедник, после того как он дал себя инспирировать, вновь восходит на кафедру, то могучее впечатление его проповеди символически выражается в том, что многие его слушатели падали замертво. То есть – в них убивалась их низшая природа. Это было откровение Мирового «Я» изнутри, изнутри с такой же силой, что и у Моисея во второй эпохе до Христа, исходя из элементов природы. Так видим мы эпоху Моисея вновь оживающей, и именно так, что весь дух христианской мистики, от Майстера Экхарта и до последнейших христианских мистиков, был проникнут и оживлён этим духом Моисея. О да, он жил в этих христианских мистиках, этот дух Моисея! Он, так сказать, был настолько здесь, что вживался в их души. Это была вторая эпоха после Рождества Христова, в которой воскрес также вновь весь характер эпохи Моисея. Как в первом тысячелетии после Рождества Христова соломонова эпоха принесла с собой выработку, так сказать, христианского мистериального воззрения, всего того, что мы, например, знаем в христианском смысле как иерархии, выработала, так сказать, подробно мудрость высших миров, так вторая эпоха Моисея особенно развила то, что было немецкой мистикой: глубокое мистическое сознание Единого Бога, Который может быть разбужен, Который может воскреснуть в человеческой душе. И эта эпоха Моисея оставалась действенной во всём, что стремилось с этого времени точнее познать Мировое «Я», Единого Бога. Но по ходу развития человечества, начиная с нашего времени, – с того времени, когда мы медленно переходим в третье тысячелетие, – последовало обновление авраамовой эпохи.

12