Вот слова, дающие приблизительно смысл первых стихов Евангелия от Иоанна. Но прежде, чем мы перейдем к их пояснению, необходимо добавить еще нечто. Чем объявляет себя сам Иоанн? Вы помните, что были отправлены послы, дабы выведать, кто такой Иоанн Креститель. Приходят священники и левиты, чтобы спросить его, кто он. Мы еще увидим, почему он дает им предыдущий ответ, а пока посмотрим, что он сам говорит о себе. Он сказал: «Я глас вопиющего в одиночестве». В Евангелии стоит буквально «в одиночестве». По-гречески слово «армит» означает «одинокий». Теперь вы поймете, что правильнее сказать: «Я глас вопиющего в одиночестве», чем «Я глас вопиющего в пустыне». И мы лучше поймем все начало Евангелия от Иоанна, если обратим внимание на характеристику Иоанном Крестителем себя самого. Почему он называл себя гласом вопиющего в одиночестве? В ходе развития человечества мы видели, что специальная миссия Земли есть любовь, но она мыслима лишь тогда, если дается самосознающими людьми, как свободный дар, если человек постепенно завоевывает свое “Я”, и “Я” это медленно и постепенно погружается в природу человека. Мы знаем, что животное, как таковое, не имеет отдельного “Я”. Если бы лев мог сказать себе “Я”, то здесь мыслилось бы не единичное животное, а групповое “Я”, находящееся в астральном мире, которое есть “Я” для всех львов. Таким образом, целые группы однородных животных говорят “Я” тому «групповому Я», которое сверхчувственно воспринимается на астральном плане. Обладание человеком индивидуальным “Я” есть его великое преимущество над животными. Но индивидуальное “Я” развивается лишь постепенно. Начал человек тоже с группового “Я”, общего целой группе людей. Обратившись назад, к древним народам, к другим древним расам, вы всюду увидите первоначальное разделение людей на малые группы. У германских народов незачем даже идти так далеко назад. Вы можете прочесть у Тацита, что отдельный германец теснее связан с целым родом, чем со своей собственной индивидуальностью. Каждый чувствует себя более херуском или сикамбром, чем отдельной личностью. Отсюда отдельное лицо является представителем всего племени, и безразлично, кто мстит за обиду, нанесенную одному члену или целому племени. С течением времени отдельные лица выходят из родовой связи, племена разбиваются и не могут уже сохранять свою цельность. Человек развился из характера групповой души и постепенно достиг ощущения в отдельной личности своего “Я”. И только зная эту тайну групповых душ, групповых “Я”, можем мы правильно понимать известные вещи и, в особенности, религиозные источники народов, уже достигших известного восприятия своего “Я”, сохраняя все-таки еще такое “Я”, которое простиралось не только пространственно на одновременно живущие группы людей, но и на группы временно. Сейчас человек доходит в своем воспоминании только до своей юности. Но было время существования иной памяти, когда человек помнил не только свои собственные деяния, но и деяния отца и деда, как свои собственные. Память простиралась за грани рождения и смерти, насколько лишь можно было проследить родство по крови. Предок, кровь которого, так сказать, текла в нисходящих поколениях, сохранялся в течение столетий вместе с кровью в памяти, а внук или отпрыск данного рода говорил “Я” деяниям и мыслям своих предков, как самому себе. Человек тогда не был замкнут между рождением и смертью, но он ощущал себя членом ряда поколений, средоточием которых был прародитель. Сущность этого древнего “Я” и заключалась в таком воспоминании деяний отцов и дедов. В древние времена это выражалось уже внешне в наименованиях. Сын помнил не только свои деяния, но и деяния отца, деда и т.д. Память шла далеко через поколения, и все, что охватывала эта память, называлось в древности «Ной», «Адам». Имена эти означали не отдельных людей, но все те “Я”, которые сохранялись в памяти в течение ряда веков. Эта же тайна скрывается и за именами патриархов. Почему патриархи жили так долго? В древние времена никому не приходило в голову сейчас же давать отдельное имя человеку, стоящему между рождением и смертью. Адам целые века сохранялся в общей памяти, и именно в силу того, что древних наименований пространственное и временное ограничение совсем не принималось в расчет. Так медленно и постепенно человеческое единое “Я” освобождалось от групповой души, из группового “Я”, и человек постепенно приходил к сознанию своего единичного “Я”. Кроме этого он ощущал свое “Я” в родовой связи, в группе людей, кровно ему близких во времени или пространстве. Отсюда выражение: «Я и Отец Авраам — одно», т.е. единое “Я”. Единичный человек ощущал себя в недрах целого, ибо общая кровь струилась в жилах всех членов данного народа. Но развитие шло вперед, и настало время, когда именно в среде этих народностей люди должны были ощутить свое единичное “Я”. Даровать людям необходимое для того, чтобы чувствовать себя уверенно и твердо в этом единичном индивидуальном “Я” — такова была миссия Христа. И в этом смысле должны мы принимать евангель­ское выражение, которое так легко может быть истолковано неверно. «Кто не оставит жену ребенка, отца и мать, брата и сестру, тот не может стать моим учеником». Это не нужно понимать в грубом смысле слова, как совет бежать от семьи, но здесь подразумевается: вы должны чувствовать, что каждый из вас есть единичное “Я” и что это единичное “Я” непосредственно сопричастно духовному Отцу, проникающему и наполняющему вселенную, — что оно едино с Отцом. Раньше последователь Ветхого Завета говорил себе: «Я и Отец Авраам — одно», ибо он ощущал свое “Я” покоящимся в кровном родстве. Отныне же должно было наступить свободное единение “Я” с духовным началом Отчим. Уже не кровная связь должна была быть порукой в принадлежности человека к целому, а знание чисто духовного принципа Отца, с которым все вы — едино. Итак, Евангелие от Иоанна говорит нам, что Христос есть великий двигатель, дающий человеку нужное ему для вечно­го ощущения себя в своем отдельном индивидуальном “Я”. В этом переходе от Ветхого Завета к Новому, ибо Ветхий Завет всегда носит некоторый характер групповой души, где каждое “Я” чувствует себя в общности с другими “Я”, но ни себя, ни их не ощущает, воспринимая зато, в чьем лоне они совместно находятся, — “Я” народное или родовое.

21

Как же должно было чувствовать себя такое “Я”, уже созревшее настолько, чтобы не ощущать связи с другими индивидуальными лицами групповой души? Как воспринимало такое “Я” в эпоху, когда уже можно было сказать: прошло то время, когда как живая человеческая истина, ощущалась своя принадлежность ко всем остальным “Я”, к групповой душе. Еще должен прийти тот, кто дает душе духовный хлеб жизни, питающий единичное “Я”, — одиноким должно было себя чувствовать такое отдельное “Я”. И Предтеча Христа должен был сказать про себя: «Я есмь отделившееся, чувствующее себя одиноким “Я”. И потому, что я почувствовал себя одиноким, чувствую я себя пророком, которому дает истинную духовную пищу его “Я”, стоящее в одиночестве». Оттого-то Предтеча и называет себя «гласом вопиющего в одиночестве», одиноким в своем “Я”, уже вышедшим из групповой души, взывающим к Тому, Кто может дать пищу единичному “Я” человека. «Я глас вопиющего в одиночестве». И здесь мы слышим опять глубокую истину о том, что значит: каждое индивидуальное человеческое “Я” опирается всецело на себя, ищет основу в себе самом, независимо от других. И теперь только понимаем мы это место: «Я глас вопиющего в одиночестве».

22