И если теперь мы войдем в четвертую послеатлантическую эпоху, то можем сказать о ней одно: теперь имеется тело, в котором может воплотиться Существо Христа. Этого тела не было в первую, вторую и третью послеатлантическую эпоху; теперь же оно имеется, но теперь у людей нет возможности понять то, что совершается, действительно проникнуть в него пониманием. Не правда ли, необычайное явление? Ибо тем самым встает перед нашей душой факт, что Христос появляется на Земле в век, который менее всего способен понять Его. И если смотреть на последующие века и обратить особое внимание на богословские идеи вновь создающиееся в последующие века, чтобы понять Существо Христа Иисуса, то находишь резкое разделение знания и веры, то есть полный отход вообще от знания Сущности Христа Иисуса — не говоря совсем уже о новейшем времени, которое вплоть до наших дней оказалось совершенно бессильным по отношению к этому явлению. Итак, замечательное явление. Христос рождается именно в тот век, которой менее всего способен понять Его; и если бы развитие человечества было поставлено в зависимость от того, чтобы Христос действовал на Земле путем разумения человеческих душ, то — надо сознаться — по отношению к этому воздействию дело обстояло бы, право, весьма грустно. Быть может, скажут, что это слишком сильно сказано, но все же, ради того, чтобы меня не поняли превратно, хочется сказать одно: тому, кто с точки зрения духовной науки глядит на богословско-духовное развитие, связанное с явлением Христа, тому, собственно говоря, представляется, точно богословское развитие поставило себе задачу как можно больше способствовать тому, чтобы ставить одну за другой преграды пониманию существа Христа. Ибо, как представляется, эта богословская ученость все более и более удаляется в своем течении от такого понимания. Это сказано несколько радикально, но тот, кто захочет войти в рассмотрение этого коренного суждения, тот уже сможет уяснить себе смысл этих слов.

7

Однако раскрытие высказанной этим самым загадки, в сущности, совсем не так легко, и, сознаюсь, мои милые друзья теософы, в течение времени я испытал самые различные пути изысканий духа, чтобы подойти к этой загадке. Понятно, что — по недостатку времени — не может быть речи об этих различных путях. Но мне хотелось бы коснуться сегодня одного из этих различных путей. Это путь, который касается весьма замечательного явления духовной жизни начала нашей эры, а именно путь затрагивающий изложение жизни сивилл.

8

Эти сивиллы замечательное явление с весьма своеобразным пророческим характером. Внешняя наука не может даже объяснить, из какого языка происходит слово «сивилла». Если прежде всего мы взглянем внешне на то, что, собственно, довольно подробно передается о сивиллах внешними документами, то мы можем сказать, что приходится отметить сейчас в начале жизни сивилл весьма замечательное явление. Сивиллы появляются примерно в восьмом веке из Эритреи в Ионии — первое место сивилл, откуда первые сивиллы, так сказать, высылают в мир свои самые разнообразные пророчества, которые, даже в том виде, в каком они передаются нам, показывают, что эти изречения сивилл происходят из удивительных подпочв душевной жизни и жизни человеческой сущности. Как бы из хаотических подпочв душевной жизни извлекают эти сивиллы всевозможное, что они могут сказать тому или иному народу о будущем земного развития, прежде всего главным образом то, что могут сказать ужасающего, но иногда и хорошего. Как сказано, далеким всему тому, что называется упорядоченным мышлением, — словно исходя из хаотических подпочв души, — выталкивается из сивиллы то, что она говорит, таким образом, что, когда теперь впоследствии судишь о ней путем духовной науки, то почти у каждой сивиллы видно, как она подходит к человечеству, исполненная проодухотворенным фанатизмом, и хочет навязать то, что имеет сказать людям. Она не ждет, пока ее спросят, как ждет со своими пророчествами греческая Пифия, нет, она выступает, собирается народ и, как бы насильно навязываясь, звучат изречения сивилл о людях, народах, земных циклах. Я сказал, что замечателен тот факт, что они исходят из Ионии; потому что одновременно из Ионии берет свое начало греческая философия, та мудрость, которая, начиная с Фалеса и Аристотеля и вплоть до римского времени, всецело исходит из упорядоченной душевной жизни человека, из того, что противоположно хаосу, что в душевной жизни выискивает все то, чего могло достичь в ясных, светлых, светозарных понятиях. Из Ионии исходит философия ясного, светлого, хотелось бы сказать, небесного, каковой она становится затем у Платона. И словно ее тень, являются сивиллы со своими духовными произведениями, исходящими из душевного хаоса, иногда явственно предвещая такое, что потом исполняется, иногда же такое, что приверженцы сивиллизма должны подделать, чтобы было возможно говорить о его осуществлении. А затем мы видим, как этот сивиллизм распространяется все далее, захватывая Грецию и Италию, словно тень мудрости сопровождая весь четвертый культурный период. Нам рассказывают о самых различных видах сивилл, и мы видим, как сивиллизм распространяется даже вглубь самой Италии. Он поднимается постепенно до того времени, когда происходит Мистерия Голгофы. Мы видим, как он охватывает своим влиянием римских поэтов, как он вкрадывается даже в стихи Вергилия, как даже умные люди стараются устроить жизнь, согласуясь с изречениями сивиллы. — По так называемым Книгам Сивилл, к которым обращаются за советом, видно, какое значение придается тому, что изрекается сивиллами. И опять-таки мы видим и во внешнем мире, что в изречениях сивилл смешиваются удивительно хаотично самое проодухотворенное с самым шарлатанским. А затем мы видим, как этот сивиллизм касается даже христианства. Ведь еще в гимне Фомы Челанского навстречу нам звучит: «День гнева, о, день, приведший век сей к уничтожению, по свидетельству, как Давида, так и Сивиллы»...

9

Значит, даже вплоть до времени развития христианства некоторые души считаются с сивиллами и их изречениями, особенно с теми, которые относятся к уничтожению старого и приближению нового миропорядка. Итак, можно сказать, что в продолжение многих-многих веков, даже в продолжение всей четвертой послеатлантической эпохе, и бросая, хотя уже и не сильно, свои лучи в пятую эпоху, встречаемся в развитии человечества с сивиллами. Лишь тот, кто, находясь во власти рационалистических представлений современности, не хочет обращать внимание на подобные вещи, лишь тот может упустить из виду, сколь глубокое влияние имел именно сивиллизм на тот мир, в пределах которого распространилось христианство. То, что ныне передается как история, во многих отношениях является, как я уже не раз высказывал, принятой басней, особенно там, где дело касается вещей духовных по своему свойству. Вплоть до позднейших веков все представления в самых широких слоях народа были гораздо более, чем думают, во власти того, что исходило от сивилл. Этот мир сивилл — это замечательное, загадочное явление, которое включено в четвертую послеатлантическую эпоху.

10

Нас должно интересовать, что, собственно, происходит в душах этих сивилл, ибо приходится опять-таки путем нашего духовного исследования, извлекать подобные вещи из того, что ныне покрыто, так сказать, слоем материалистической духовной культуры и что мы не можем даже использовать, пока оно покрыто подобным наслоением, что мы должны обновить путем того изыскания духа, каким мы обладаем в наш век. Все же можно обратить внимание на то, что в сравнительно не так отдаленные времена сущность сивиллизма не была еще столь забыта, как в наше время, ведь у нас имеется, хотелось бы сказать, полный значения документ, который указывает нам на существование предания о значении сивиллизма. Быть может, мы не всегда рассматриваем этот документ в этом смысле, но все же этот смысл в нем содержится и должен был бы побудить людей задуматься. Он содержится в великом произведении Микеланджело, в том великом произведении, где он изображает не только развитие Земли и человечества, но где он изображает пророков и сивилл. И, рассматривая эту картину, не следовало бы упускать из виду, как Микеланджело изображает сивилл, и особенно, как он резко отличает сивилл от пророков, потому что, если рассматривать совершенно непредвзято, то в этом противопоставлении выдвинуто нечто такое, что опять-таки можно увидеть и путем духовной науки о различных тайнах четвертой послеатлантической эпохи, в которую включена Мистерия Голгофы.

11

Прежде всего мы видим тут изображения пророков Захарии, Иоиля, Исайи, Иезекииля, Даниила, Иеремии и Ионы, которые как произведение искусства достойны удивления, И включенными в этот ряд пророков, мы видим сивилл: Персидскую, Дельфийскую, Эритрейскую, Ливийскую и Кумскую сивиллу. Если мы посмотрим на этих пророков, то более или менее у всех у них есть в характере нечто, что уже сейчас же выступает у Иеремии, но что является особенно значительным у Захарии: это люди глубокомысленные, по большей части погруженные в книги или подобное, спокойно воспринимающие упорядоченной душой то, что читают или чему дают, кроме того, влиять на себя; то, что живет спокойно в душе, это выступает также и на лицах этих пророков. Небольшим исключением является Даниил, но также лишь кажущимся исключением, — Даниил, стоящий перед книгой, которая покоится на спине мальчика, и имеющий в руке нечто чем писать, чтобы записать то, что он читает, в другую книгу. Легкий переход от вдумчивого восприятия мировых тайн к записыванию их, в то время как остальные пророки остаются погруженными в думу и вполне преданы бесстрастной спокойной душой тайнам мира. Во всех них — это следует запомнить — мы видим, что они погружены в сверхземное, что их душа покоится в духовном и старается, исходя из духовного, исследовать человеческое становление. В них мы видим, что они своими мыслями возвысились над тем, что их непосредственно окружает, превзошли то, что содержится в человеческих страстях, в фанатизме и в экстазе, происходящем от фанатизма и человеческой страсти, что они возвысились не только над тем, что человек видит, но и над тем, что он переживает в себе, поскольку он является на земле человеком. Вот в чем великое в этом изображении пророков Микеланджело.

12