Теперь обратимся к изображению сивилл. Здесь прежде всего Персидская сивилла, около пророка Иеремии, составляя удивительный контраст с глубокомысленным отношением Иеремии; она словно хочет навязать человечеству то, что только что узнала, — вот так поднимает она руку, словно, следуя примеру плохих ораторов, хочет она непосредственно доказать то, что имеет сказать, — хочет доказать всеми силами, и словно благодаря своей фанатической страсти она совершенно не в состоянии поступить иначе, как дать влиться в доказующую руку тому, в чем она хотела бы убедить все человечество. Затем обратимся к Эритрейской сивилле. Здесь мы чувствуем, как она связана с тем, что из тайн элементов земли может, так сказать, дойти к человеку. Над головой у нее лампа, нагой мальчик зажигает лампу факелом. Как можно яснее выразить мысль, что вот человеческая страсть зажигает то, что она, исходя из неосознанных сил души, хотела бы насильно привить человечеству как пророчество. Пророки своей душой преданы в духе Извечному, сивиллы же завлечены всем земным, поскольку земное раскрывает душевно-духовное. Особенно сильно показывает это Дельфийская сивилла — мы видим, как даже волосы ее сдуваются ветром в одну сторону, как этот ветер вздувает даже синеватую вуаль, так что элементу воздуха она обязана тем, что имеет передать. В этом дуновении ветра, который насквозь продувает волосы и вуаль сивиллы, мы встречаемся с тем, что земля хотела тогда открыть устами сивиллы, убеждая силою. А затем идет Кумская сивилла. Она говорит с полуоткрытым ртом, как бы запинаясь, как бы из бессознательного произнося, запинаясь, пророчество, — вот как представляется она нам. Ливийская сивилла охватывая быстро, как бы оборачиваясь, нечто, в чем она может прочесть тайны — приблизительно так...^*. В этих сивиллах все, так сказать, отдано непосредственному элементу земли.

^* по-видимому делается какой-то жест, показывающий, как именно (прим. издателя)

13

В то время, когда могли, как это для того века само собою разумеется, гораздо лучше, чем в позднейшие времена, где нам служит более понятие, идея, выразить в живописи, в искусстве то, что имели сказать, — в те времена многое вверено именно таким документам.

14

В чем же состоит своеобразие природы сивилл? Что они такое, собственно говоря? Что означает их пророчество? Надо глубоко проникнуть — хотелось бы сказать — в тайны развития человечества, если хочешь узнать, что происходит в душах сивилл. Спросим себя ради этого еще раз, мои милые друзья теософы: «Почему же древнеиндусские Риши смогли бы так легко постичь Христа Иисуса своей, для нас еле постижимой, мудростью?» — Это тривиально, но все же это истинно: именно потому, что они обладали необходимой мудростью и понятиями, которых не было у четвертого послеатлантического культурного периода. Они обладали всем тем, чего страстно желали и гностики, а также и агностики, и отцы церкви, как их называют. Они обладали всем этим, но как обладали они им? Не в виде выработанных идей, не так еще чем-нибудь, что они, как, например, Платон или Аристотель, выработали как идеи, но так, словно по вдохновению, по инспирации, имели как нечто, что стояло перед ними во всей силе как конкретная инспирация. Их астральное тело захватывалось тем, что вливалось из вселенной, и из воздействия Космоса на их астральное тело происходили понятия, которые затем смогли бы, словно волшебством, выставить перед их душой Существо Христа Иисуса.

15

Хотелось бы сказать, что людям это было дано, они не заработали себе это, оно пришло точно излучаясь из глубин астрального тела, и излучилось оно в чудесной ясности из астрального тела святых Риши и их учеников и, в сущности, из всей сопринадлежащей им древнеиндийской культуры первого послеатлантического культурного периода, и эта способность все более убывала, но обнаруживалась еще и во втором и третьем культурном периодах и сохранилась, как остаток, до четвертого культурного периода. Но как? В виде чего? Если бы мы исследовали, каковым оно было еще в третьем культурном периоде, то мы бы нашли, что по крайней мере те, которые поднялись на высоту своего времени, — а в те времена среди образованных людей таковых было в процентном отношении куда больше, чем ныне, — что эти люди обладали понятиями о соотношениях внеземного, о том, что представлялось символически на звездном небе. Они могли читать в движениях звезд тайны мирового бытия. Если бы Христос Иисус появился на Земле, то третий послеатлантический период, безусловно, познал бы из звездных письмен, в чем здесь дело. Но в том-то и состояла неизбежная судьба, как мы уже не раз устанавливали в принципе относительно развития человечества, в этом была неизбежная судьба, что в человеческом астральном теле все более скрывалась во внутрь способность соприкасаться таким образом, путем живых картин, с тайнами мира. Эти картины становились все хаотичнее и хаотичнее. То, что входило таким образом в человеческую душу, служило все менее и менее основанием — я не говорю, что оно совершенно перестало служить основанием, — но оно все менее и менее служило основанием того, чтобы изведать подлинные мировые тайны.

16

Итак, произошло то, что создалось двоякое: с одной стороны мир понятий, ну, скажем, Платона и Аристотеля, мир идей, самый — хотелось бы сказать — разреженный мир духа, духовный мир, в котором менее всего еще содержится духа, в котором содержится дух, непосредственно воспринимаемый и изведываемый из самого «Я», не приходящий более из астрального тела. Ибо в этом и есть характерное греческой философии. что в ней впервые дух выявляет себя, исходя из «Я», выявляет себя так, как он может выявить себя, исходя из «Я», совершенно ясными, но все же далекими от собственной жизни духа понятиями. Но только греческий философ, отличаясь в этом отношении от новейшего философа, чувствовал еще, что мысли происходят из духовного мира, в то время как новейший философ должен был по необходимости стать сомневающимся скептиком, потому что он не чувствует более живой связи своих мыслей с тайнами мира. В новейшее время уменьшилась способность говорить: «То, что я мыслю, мыслит мировой дух во мне». Как я старался показать в «Пороге духовного мира», необходимо в настоящее время прийти к обретению доверия к мышлению, прийти хоть отчасти путем медитации, обрести то доверие к образованию понятий и идей, которое греческому философу давалось наивно, потому что он мог свои мысли считать за мысли самого мирового духа. Значит, то, что подошло к человечеству в греческой философии, было как бы самой внешней кожей мирового духа, но все же это было кожей, пронизанной живой жизнью мирового духа. Они это чувствовали. Второе, оставшееся с древних времен, было атавистично, было неким наследством, и сохранилось оно наиболее, пожалуй, явным образом в пророчестве сивилл, которые, так сказать, дали еще восстать из хаоса своего мира тем силам человеческой души, которые действовали гармонично во вторую и третью послеатлантические эпохи и которые приносли теперь лишь хаотичные порывы духовного мира.

17