Нельзя понять отношение Гёте к естественным наукам лишь на основе сделанных им отдельных открытий. Исходной точкой зрения для рассмотрения этого отношения для меня служат слова Гёте, обращённые 18 августа 1787 года Кнебелю: «После увиденных мною растений и рыб в окрестностях Неаполя и в Сицилии, я с большим удовольствием, будь я на десять лет моложе, предпринял бы путешествие в Индию, не для того, чтоб открыть нечто новое, а чтобы взглянуть на открытое своим собственным способом рассмотрения». Мне кажется, важно, именно, то, каким способом Гёте обобщает известные ему природные явления в соответствующее своему виду мышления воззрение на природу. Если бы все сделанные им отдельные открытия, были бы уже сделаны до него, и после него не осталось бы ничего, кроме этого воззрения на природу (Naturansicht), это ни в коей мере не преуменьшило бы значение его исследований природы. Я согласен с мнением Дюбуа-Реймона в том, что «и без Гёте наука продвинулась бы так далеко, как она есть», что те шаги, которые он сделал, рано или поздно сделали бы другие (Гёте и бесконечность, стр. 31). Я только не могу, как Дюбуа-Реймон, отнести эти слова ко всему объёму гётевских естественно-научных работ. Я ограничиваю их сферой сделанных им отдельных открытий. Ни одного из них нам, вероятно, сегодня не будет недоставать; если бы Гёте никогда не занимался ботаникой и анатомией и пр., ничего бы не изменилось. Но его воззрение на природу – продукт его личности; никто другой не смог бы прийти к нему. Его и не интересовали отдельные открытия. Они совершались во время его исследований сами собой, поскольку трактовка относящихся к ним фактов в то время, была несовместима с его способом рассмотрения. Если бы он смог сформировать свое воззрение на основе того, что давала ему наука о природе тогда, он никогда бы не занялся исследованием деталей. Он должен был входить в частности, поскольку то, что об этих частностях говорилось тогда естествоиспытателями, не соответствовало его требованиям. И при этом детальном изучении отдельные открытия лишь «случались». Поначалу его не занимал вопрос: есть ли у человека, как и у прочих животных, промежуточная челюстная кость в верхней челюсти. Он хотел раскрыть план, по которому природа строит ступени в развитии животных, на последней из которых стоит человек. Он хотел найти общий праобраз, лежащий в основании всех видов животных, и также обретающий высшее совершенство в человеке. Естествоиспытатели говорили ему: есть разница в строении животного и человеческого тела. Животные имеют в верхней челюсти промежуточную кость, а у человека её нет. Он же считал, что физическое строение человека может отличаться от строения животного только в степени совершенства, но не в частностях. Поскольку, будь так, в основе человеческой и животной организации не мог бы лежать общий праобраз. Он не мог удовольствоваться утверждениями естествоиспытателей. Поэтому он пустился на поиски промежуточной кости у человека и нашёл её. Подобным образом происходили и все остальные его отдельные открытия. Они никогда не являлись самоцелью. Они должны были быть сделаны для того, чтобы его представления о природных явлениях были правомочными.

1

В области органических природных явлений в гётевском воззрении существенным является представление, сформированное им о сущности жизни. Здесь важен не акцент на том факте, что лист, чашечка, венчик и прочие органы растения идентичны друг другу, и развиваются из общего базисного образования. Важно представление Гёте о целом природы растительного как о чём-то живом, то, как он представлял себе каждое растение выходящим из этого целого. Его идею о сущности организма можно назвать самым сокровенным центральным открытием в области биологии. Гёте был убеждён, что в растении, в животном, можно увидеть нечто такое, что не доступно простому чувственному восприятию. То, что могут наблюдать в организме телесные глаза, Гёте кажется лишь следствием действующих в живом целом формирующих законов, доступных только духовному глазу. И он описывал то, что этим духовным глазом он увидел в растении и животном. Его идеи о сущности организма способен оценить лишь тот, кто способен видеть так же, как он. Гёте не мог понять того, кто довольствуется тем, что предоставляют ему чувства и эксперимент. Когда мы читаем оба его стихотворения «Метаморфоза растений» и «Метаморфоза животных», то поначалу кажется, будто слова просто ведут нас от одного члена организма к другому, будто их соединяет только внешнее, фактическое. Но когда мы проникаемся тем, что открывалось Гёте как идея живого существа, мы чувствуем себя помещённым в эту сферу органического-живого, и мы видим, как из центрального представления вырастают представления об отдельных органах.

2

Когда Гёте начал самостоятельное исследование природных явлений, прежде всего, его внимание привлекло понятие жизни. В одном из писем от 14 июля 1770 года во время своего пребывания в Страсбурге он пишет о бабочке: «бедное насекомое трепещет в сети, стирает у себя с крыльев великолепие красок; и, если её неудачно придавить, в конце концов, повисает на ней, отвердевшая и безжизненная; труп – не всё насекомое, к нему относится ещё кое-что, ещё некая главная часть, причём, в этом случае, как и для всех остальных, самая главная часть: жизнь». Гёте с самого начала было ясно, что организм не может рассматриваться как мёртвый продукт природы, что в нём скрыто больше, чем силы, также действующие в неорганической природе. И, когда Дюбуа-Реймон говорит, что «чисто механическая конструкция мира, поддерживаемая сегодня наукой, была бы веймарскому поэту-лауреату не менее ненавистна, чем, в своё время, другу Фриедерика „systeme de la nature“», то он безусловно прав; и не менее прав он, говоря об этой конструкции мира, которая «благодаря тезису о самозарождении, граничит с кант-лапласовской теорий, о возникновении человека из хаоса, посредством, от вечности к вечности математически определённой, игре атомов, о ледовом конце мира, - от всех этих картин, так бесчувственно представляющих наш пол, подобно привычке к ужасам езды по железной дороге, - Гёте отвернулся бы с содроганием» (Гёте и бесконечность, стр.35f). Конечно, он отвернулся бы с содроганием, потому что он искал более высокое понятие живого (и нашёл его), нежели сложный, математически определяемый механизм. Только того, кто неспособен осмыслить такое более высокое понятие, и идентифицирует живое с механическим, поскольку способен видеть в организме только механическое, только того будет согревать механическая конструкция мира и игра атомов, только тот будет бесчувственно воспринимать картины, описанные Дюбуа-Реймоном. Но тот, кто способен воспринять понятие органического в смысле Гёте, тот не станет спорить о его правомочности, так же, как и о существовании механического. Ведь, не спорят со слепым о мире красок. Все воззрения, представляющие себе органическое механически, подпадают под суждение, которое Гёте вкладывает в уста Мефистофеля:

Wer will was Lebendig's erkennen und beschreiben,

Sucht erst den Geist herauszutreiben,

Dann hat er die Teile in der Hand.

Fehlt, leider! nur das geistige Band.

Кто желает живое познать и описать, 

Пытается вначале дух изгнать,                    

Тогда в руках все части ровно                            

Жаль, недостаёт лишь скреп духовных.          

(дословный пер.)

Во всем подслушать жизнь стремясь,

Спешат явленья обездушить,

Забыв, что если в них нарушить

Одушевляющую связь,

То больше нечего и слушать

(пер. Пастернака)

3