С внешней стороной природы человек знакомится через наблюдение; её глубоко лежащие движущие силы обнажаются в его собственном внутреннем как субъективные переживания. В философском рассмотрении мира и в художественном творчестве субъективные переживания пронизывают объективное наблюдение. То, что должно было распасться на две части, чтобы проникнуть в человеческий ум, снова становится целым. Когда человек включает в свою телесность объективно созерцаемый мир, который раскрывает в его внутреннем свои самые глубокие тайны, удовлетворяются его высшие духовные потребности. Познания и произведения искусства есть ни что иное, как объективно воспринятое (Anschauungen), наполненное внутренними человеческими переживаниями. В самом простом суждении о вещи или событии внешнего мира могут быть обнаружены в тесной связке человеческое душевное переживание и внешнее восприятие. Если я говорю: одно тело сталкивается с другим, то я уже перенёс внутреннее переживание на внешний мир. Я вижу какое-то тело в движении; оно сталкивается с другим; в следствии этого последнее также приходит в движение. Этими словами содержание восприятия исчерпано. Но это не приносит мне успокоения. Поскольку я чувствую: во всём явлении содержится больше, нежели я получаю от этого простого восприятия. Я обращаюсь к внутреннему переживанию, которое объясняет мне моё восприятие. Я знаю, что, применяя силу, я сам могу привести в движение какое-нибудь тело. Это переживание я переношу на явление и говорю: одно тело сталкивается с другим. «Человек не понимает, насколько он антропоморфный» (Гёте, Высказывания в прозе. Кюршнер, том 36,2 стр.353). Есть люди, которые из-за наличия этой субъективной составляющей в каждом суждении о внешнем мире делают вывод, что объективная сущность действительности человеку не доступна. Они полагают, что человек искажает непосредственное, объективное состояние вещей, внося в него свои субъективные переживания. Они говорят: поскольку человек может представлять себе мир только через очки своей субъективной жизни, все его познания субъективны, человечески ограничены. Но кто сознаёт то, что раскрывается во внутреннем человека, тот не захочет иметь дела с подобными бесплодными утверждениями. Он знает, что истина достигается, именно, благодаря тому, что в человеческом процессе познания восприятие и идея проникают друг в друга. Ему ясно, что в субъективном живёт самое что ни на есть объективное. «Если здоровая природа человека действует как единство, если он чувствует себя в этом мире, как в огромном, прекрасном, бесценном едином, если это ощущение гармонии вызывает у него чистое, свободное восхищение, тогда мироздание, если бы оно само могло почувствовать себя достигшим своей цели, возрадовалось бы, поражаясь вершиной своего собственного становления» (Кюршнер, том 27, стр. 42). Реальность, доступная простому наблюдению, является лишь половиной всей реальности; содержание человеческого духа – её другая половина. Если бы человек не вступил в этот мир, эта вторая половина никогда не стала бы живым проявлением, полным бытием. Она действовала бы, конечно, как скрытый мир сил; но она была бы лишена возможности показать себя в своём собственном образе. Хочется сказать: без человека мир показывал бы свое ненастоящее лицо. Он был бы тем, что он есть, благодаря своим глубинным силам, но сами эти глубинные силы были бы скрыты его собственным действием. В человеческом духе они становятся расколдованными. Человек здесь не просто для того, чтобы создавать себе картину готового мира; нет, он является сосоздателем этого мира.

1

Субъективные переживания у разных людей формируются по-разному. Для тех, кто не верит в объективную природу внутреннего мира, это ещё одна причина отказаться от возможности проникнуть в сущность вещей. Поскольку, как сущность вещи может являться одному так, а другому иначе? Для того же, кто распознаёт истинную природу внутреннего мира, из различия внутренних переживаний следует лишь то, что природа может высказывать своё богатое содержание различным образом. Отдельному человеку истина является в индивидуальной одежде. Она приспосабливается к своеобразию его личности. Особенно это относится к высшим, наиболее важным для человека истинам. Для того, чтоб обрести их, человек переносит свои самые интимные духовные переживания на воспринимаемый мир, а вместе с ними, одновременно, и наиболее своеобразное своей личности. Существуют также общие истины, которые человек принимает, не придавая им индивидуальной окраски. Но это самые поверхностные, самые тривиальные истины. Они соответствуют родовому характеру человека, одинаковому для всех. Некоторые свойства, присущие всем людям, производят одинаковые суждения. Способ видения вещей согласно их мере и количеству у всех людей одинаков. Поэтому все обнаруживают одни и те же математические истины. Но в тех свойствах, в которых отдельная личность поднимается над общим родовым характером, лежит причина также индивидуального оформления истины. Важно не то, что одному человеку истина является иначе, нежели другому, а то, что все воспринимаемые человеком индивидуальные формы принадлежат единому целому, - целостному идеальному миру. Истина говорит внутри отдельных людей различными языками и диалектами; в каждом она говорит своим языком, предназначенным только ему. Но это всегда одна и та же истина. «Если я знаю моё отношение к себе самому и к внешнему миру, то я называю это истиной. И так у каждого может быть своя собственная истина, которая, всё же, всегда одна и та же». Это мнение Гёте. Истина – это не застывшая, мёртвая система понятий, способная принять лишь один единственный облик; она – живое море, в котором живёт человеческий дух, и волны которого способны представлять на его поверхности различные формы. «Теория, сама по себе, нужна лишь настолько, насколько она заставляет нас верить во взаимосвязь явлений», говорит Гёте. Он не ценит теории, которые стремятся быть раз и навсегда законченными, и в этом законченном виде представлять истину. Он хочет иметь живые понятия, благодаря которым отдельный дух обобщает свои наблюдения согласно своему индивидуальному своеобразию. Познать истину означает для него жить в истине. А жить в истине – ни что иное, как, при рассмотрении каждой отдельной вещи, замечать, какое внутреннее переживание вызывает в тебе эта вещь. Такой взгляд на человеческое познание не может говорить о границах знания и об ограничении его природой человека. Поскольку вопросы, представляющиеся познанию, согласно этому взгляду, вытекают не из вещей; они также не даны человеку какой-либо, действующей за пределами его личности силой. Они вытекают из природы самой личности. Когда человек обращает свой взгляд на вещь, в нём возникает желание видеть больше, чем то, что выступает перед ним в восприятии. И насколько далеко простирается это желание, настолько далеко простирается его потребность познания. Откуда берётся это желание? Только от того, что возбуждённое в его душе внутреннее переживание стремится войти в связь с этим восприятием. Как только связь установлена, удовлетворена также и потребность познания. Желание познания – это требование человеческой природы, а не вещи. Последняя не может сказать человеку о своём существе больше, чем тот от неё потребует. Тот, кто говорит об ограниченности способности познания, не знает, откуда появляется эта способность познания. Он полагает, что содержание истины где-то хранится, и в человеке живёт лишь неопределённое желание найти доступ к этому месту хранения. Но это сама сущность вещи, которая выкристаллизовывается внутри человека и стремится туда, к чему она принадлежит: к восприятию. Не к чему-то скрытому стремится человек в процессе познания, а к равновесию двух сил, оказывающих на него воздействие с двух сторон. Наверно, можно сказать, что без человека не было никакого познания внутреннего вещей, поскольку без него не существовало бы того, благодаря чему это внутреннее могло бы высказаться. Но нельзя говорить о том, что во внутреннем вещи есть нечто недоступное для человека. То, что в вещи имеется нечто ещё, кроме того, что доставляет ему восприятие, человек знает только потому, что это нечто живёт внутри него самого. Говорить о чём-то дополнительно скрытом в вещи, значит тратить слова на то, чего не существует. Натуры, которые не в состоянии признать, что это язык вещей говорит внутри человека, полагают, что все истины должны проникать в человека снаружи. Такие натуры держатся либо простого восприятия, считая, что только благодаря зрению, слуху, осязанию, сбору исторических событий, а также сравнению, вычислению, расчёту, взвешиванию всего воспринятого из вещественного мира, можно познать истину; или они придерживаются взгляда, что истина может открыться человеку только если она даётся ему способом, лежащим за пределами познания в виде откровения, или, наконец, они хотят овладеть высшим пониманием, которое, по их мнению, доступный мышлению идейный мир им предложить не может, посредством сил особой природы, посредством экстаза или мистического видения. Мыслящие в кантианском смысле и односторонние мистики пополняют также ряды особого рода метафизиков. Последние так же пытаются составить себе понятия об истине посредством мышления. Но они ищут содержание для этих понятий не в мире идей человека, а в некой, лежащей позади вещей, второй реальности. Они полагают, что, посредством чистых понятий, они смогут, либо как-то определиться относительно этого содержания, либо, с помощью гипотез, по меньшей мере, составить себе представление о нём. Я говорю сейчас пока о людях первого вида, о фанатиках фактов, которым временами приходит в голову мысль, что при расчётах и вычислениях уже имеет место обработка содержания наблюдения с помощью мышления. Но тогда они говорят, что мыслительная работа является просто средством, с помощью которого человек стремится познать связь этих фактов. То, что вытекает из мышления при обработке [впечатлений] внешнего мира, кажется им просто субъективным; объективным содержанием истины, достойным содержанием познания они считают только то, что при помощи мышления приходи к ним извне. Они, конечно, улавливают факты своими мыслительными сетями, но только это уловленное считают объективным. Они упускают из виду, что это уловленное, благодаря мышлению, претерпевает корректировку, интерпретируется, приобретая то, чего в простом наблюдении нет. Математика – это результат чистого мыслительного процесса, её содержание духовно, субъективно. А механик, представляющий природные процессы в математических отношениях, может это делать только при условии, что эти отношения обуславливаются существом этих процессов. Но это означает ни что иное, как то, что в наблюдении скрыт математический порядок, который видит лишь тот, кто сформировал математические законы в своём духе. Между математическими и механическими наблюдениями, и интимнейшими духовными переживаниями, разница не в виде, а только в степени. И с таким же правом, как результаты математического исследования, человек может перенести на наблюдения и другие внутренние переживания, другие области своего идейного мира. Только фанатик фактов, похоже, замечает чисто внешние процессы. Он не размышляет, главным образом, над идейным миром и его характере, как о субъективном переживании. И его внутренние переживания являются малосодержательными, бескровными абстракциями, затемнёнными мощным фактическим содержанием. Иллюзия, которой он предаётся, может держаться лишь до тех пор, пока он остаётся на самой нижней ступени интерпретации природы, пока он просто считает, взвешивает, рассчитывает. На более высоких ступенях очень скоро пробивается истинная природа познания. Но, наблюдая за фанатиками фактов, видно, что они, как раз, держатся, в основном, нижних ступеней. Они уподобляются этим эстету, который судит о каком-либо музыкальном произведении только по тому, что можно рассчитать и сосчитать. Они хотят разделить человека и явления природы. Ничего субъективного не должно просочиться в наблюдение. Гёте осуждает такой образ действий следующими словами: «Человек, сам по себе, пока он руководствуется своими здоровыми чувствами, является величайшим и точнейшим физическим аппаратом, какой только существует, и поэтому величайшим бедствием новейшей физики является именно то, что она как бы отделяет человека от эксперимента, ограничивая себя в познании природы и суждении о ней только тем, что показывают искусственные инструменты, то есть, находится в зависимости от того, на что они способны». К таким методам приводит страх перед субъективным, который основывается на недооценке истинной природы. «Но для этого и стоит человек так высоко, чтоб представлять себе непредставляемое. Ведь, что такое струна и все её механические составляющие по-отношению к уху музыканта? Ну, можно сказать, это то, чем являются элементарные проявления самой природы по-отношению к человеку, который, чтоб всех их как-то ассимилировать, должен их вначале связать и модифицировать,» (Высказывания в прозе, Кюршнер, том 36,2, стр. 351). Согласно воззрению Гёте, естествоиспытатель должен обращать внимание не только на то, какими являются вещи, но на то, какими бы они являлись, если бы к внешнему проявлению добавилось всё то, что действует в них в качестве идейных побудительных сил. Только когда перед явлениями предстаёт телесный и духовный организм человека, они раскрывают своё внутреннее.

2