Давайте же рассмотрим человеческое мышление в теле. Видите ли, этот вопрос охотно обсуждают есте­ствоиспытатели, когда они говорят о границах чело­веческого познания. Что же они полагают при этом? Естествоиспытатели, говоря о границах познания, полагают, что если чего-нибудь нельзя увидеть — ни в микроскоп, ни в телескоп, ни просто так — того и нет. Но с познанием такого рода эти люди очень час­то садятся на пол, поскольку если мы чего-то не ви­дим, то это еще не доказывает, что этого нет. Это уж без сомнения так.

44

То, что я должен осознать, не должно быть всего лишь выдумано мною, но я должен особо подтвердить наблюдением то, что было помыслено мною. Мышле­ние могло бы оказаться для меня таким процессом, который протекает всегда, иногда в голове, иногда во всем теле. Если я бодрствую, мои глаза открыты. Эти глаза видят не только внешнее, нет, эти глаза воспри­нимают и то, что внутри. Точно так же, если я что-то пробую на вкус, я ощущаю вкус не только того, что находится снаружи, но я воспринимаю также и мой внутренний организм; так, если у меня, например, заболевание, вызванное общим состоянием тела, то тогда у меня могут вызывать отвращение вещи, кото­рые в ином случае были бы приятны на вкус. Следова­тельно, внутреннее всегда играет определенную роль. Внутреннее восприятие тоже должно существовать. Представьте, что мы совершенно нормальным образом проснулись. Тогда клетки нашего мозга успо­каиваются медленно. Они очень медленно приходят в состояние покоя, и дело обстоит так, что я лишь посте­пенно овладеваю органами чувств, постепенно учусь использовать органы чувств снова. Пробуждение про­исходит вполне размеренно, в соответствии с ходом и образом жизни. Так может происходить в одном случае.

45

Но может быть также и другой случай, когда я в связи с какими-то обстоятельствами успокаиваю свои мозговые клетки слишком быстро. Я успокаиваю их значительно быстрее. Происходит нечто иное, если я слишком быстро привожу их в состояние покоя. Если, скажем, кто-то распоряжается переместить ра­бочих, о которых я говорил; когда здесь пятеро, то он забирает одного из пяти и ставит его на другое ме­сто, — итак, если кто-то распоряжается, то при обыч­ных обстоятельствах это проходит довольно гладко. Однако, допустим, что кому-то приходится уволить одного, другой должен куда-то пристраивать уволен­ного — тут вся эта история может принять дурной оборот, если эти двое начнут спорить о том, правиль­но это или нет. Когда в моем мозгу мозговые клетки слишком быстро приводятся в состояние покоя, тогда белые кровяные тельца, которые во время сна только что находились в покое, не могут прийти в движение столь же быстро. При этом возникает, что — в то время как я в своем мозгу уже пришел в состояние покоя, как я уже успокоил в мозгу всю подвижность, кото­рая была во сне, — тут внизу, в крови, эти белые кро­вяные тельца еще не желают просыпаться. Они еще стремятся немного побыть в застывшем состоянии, в покое. Им не хочется вставать.

46

Было бы просто чудесно, если бы эти белые кро­вяные тельца, которым еще хочется полежать в по­стели — я говорю, разумеется, лишь фигурально, — без помех могли всё воспринимать. Тогда они сразу же увидели бы самих себя, как в ином случае видят себя успокоившиеся мозговые клетки; тогда мы ста­ли бы воспринимать чудеснейшие мысли. Именно в тот момент, когда мы слишком быстро просыпаем­ся, мы стали бы воспринимать чудеснейшие мысли. Это нетрудно понять тому, кто понимает целостную связь человека и природы. Если бы не было никаких помех, то человек, просыпаясь быстро, смог бы воспринимать в своем теле удивительные мысли. Но он не может этого. Почему же он этого не может? Знае­те ли, здесь, между этими ленивыми, еще спящими белыми кровяными тельцами и между тем, чем мы могли бы их воспринимать — а это мы можем сде­лать только головой, — вклинивается весь процесс дыхания. В этом процессе задействованы уже крас­ные кровяные тельца. Тут осуществляется процесс дыхания, и сквозь призму этого дыхательного про­цесса нам приходится смотреть на мыслительный процесс, который происходит в нас здесь (внизу — примеч. перев.).

47

Представьте себе, что я просыпаюсь; вследствие этого мой мозг успокаивается. Здесь внизу (изобража­ется на доске), будучи включенными в кровь, находят­ся белые кровяные тельца. Если бы я стал восприни­мать и их, когда они находятся в покое, у меня возник­ло бы при этом внутреннее созерцание прекрасных мыслей. Однако в этот промежуток вклинивается весь процесс дыхания (то есть между воспринимаю­щим органом — мозгом — и передающими элемента­ми — покоящимися белыми кровяными тельцами в нижней части тела — вклинивается процесс дыхания и создает помехи для восприятия — примеч. перев.). Это точно так же, как если бы я хотел рассмотреть что-то, но мне пришлось бы смотреть через мутное стекло; я вижу все это неотчетливо, расплывчато. В роли мутного стекла выступает в данном случае ды­хательный процесс. Тем самым все мышление, осу­ществляющееся в теле здесь, внизу, становится для меня расплывчатым. Что же при этом возникает? Сно­видения. Вследствие этого и возникают сновидения, грезы, неотчетливые мысли, которые я воспринимаю, если активная деятельность мозга в моем теле слиш­ком быстро приходит в состояние покоя.

48

И опять-таки: при засыпании, если я делаю это нерегулярно, когда мозг слишком медленно становится активным, происходит такая история: из-за того, что мозг слишком медленно набирает активность, и, следовательно, еще способен кое-что воспринимать, я могу наблюдать при засыпании то мышление, которое уже начало осуществляться тут, в нижней части, так как наступило состояние сна. Вот так и происходит, что человек при пробуждении и засыпании воспринимает в качестве сновидений то, что в течение всей остальной ночи остается недоступным для его наблюдения.

49

Ведь сновидения мы воспринимаем, в сущности, только в момент пробуждения. То, что мы восприни­маем сновидения только в момент пробуждения, вы можете довольно легко представить себе, если когда-нибудь рассмотрите сновидения по порядку. Допус­тим, я сплю, и около моей кровати стоит стул. Я могу увидеть такой сон: я студент и встречаю где-то друго­го студента, которому говорю какую-то грубость. Дру­гой студент, который должен на это отреагировать, в соответствии с кодексом чести и поведения студента он обязан отреагировать на эти грубые слова; дело доходит до того, что он вызывает меня на дуэль. Да­же в случае каких-то мелочей студенты должны были вызывать друг друга на дуэль.

50

И вот снится следующее: выбираются секундан­ты, все идут в лес и там, на воле, приступают к делу, начинают стрелять. Вот стреляет первый. Я еще слы­шу выстрел, однако просыпаюсь и опрокидываю стул, стоящий у кровати. Вот это и был «выстрел»!

51

Да, господа, если бы я не опрокинул стул, то я во­обще не увидел бы этого сновидения, тогда сновиде­ние бы просто не состоялось! Сновидение облеклось именно в такую картину, и это произошло только в момент пробуждения, так как разбудил меня именно опрокинутый стул. Следовательно, в этот единствен­ный момент пробуждения возникла эта картина, и Неясно, что во мне происходит. Отсюда вы можете видеть, что образы, присутствующие в сновидении, возникают только в один-единственный момент, ко­гда я просыпаюсь, точно так же, как и при засыпании в один-единственный момент должно возникать, что образно выступает в сновидении.

52

Но если образуются такие картины, и я под ви­дом этих картин могу нечто воспринимать, то при этом должны присутствовать и мысли. Для чего мы обсуждаем все это? Мы занимаемся этим, чтобы не­много понять сон и бодрствование. Итак, спросим себя: как обстоит дело во сне? Во сне наш мозг про­являет более сильную активность, чем при бодрство­вании; при бодрствовании наш мозг покоится. Да, господа, если бы мы могли сказать, что наш мозг при бодрствовании более активен, тогда мы высказались бы как материалисты; ведь тогда получилось бы, что мышление есть физическая активность мозга. Но, будучи разумными людьми, мы не можем говорить, что мозг при бодрствовании более активен, чем во сне. Именно во время бодрствования он приходит в состояние покоя.

53