Сегодня мы нуждаемся в такой деятельности священника, которая обращалась бы к человеку как к человеку и культивировала бы в нем то, что имеет отношение к его сущностному началу. Собственно говоря, сегодня такая деятельность невозможна ни в одной из современных конфессий. Подумайте только о том, насколько зависимы современные конфессии. Именно эту зависимость и должна преодолеть Община, стремящаяся к христианскому обновлению. Она должна сделать это и может сделать это именно благодаря своей собственной судьбе. Ни одна из профессий, вырастающих из антропософии, не находится в том же положении, в каком находится деятельность священника. Эта деятельность находится в совершенно особенном положении. Пожалуй, в связи с этим было бы абсолютно правильно, исходя из духа Апокалипсиса, сказать следующее. Подумайте только: при всякой другой деятельности, которая вырастает из антропософии, люди — из-за действия внешних сил, существующих сегодня, — каким-то образом становятся зависимыми от внешнего мира. Когда кто-то становится педагогом, основываясь на антропософии, он сталкивается с мощным сопротивлением, оказываемым ему. Люди могут сколько угодно строить себе иллюзии относительно основания вальдорфских школ, и, тем не менее, невозможно будет основать вторую вальдорфскую школу, если везде будет поставлено условие, что на работу могут приниматься только те учителя, которые имеют государственную печать. Вальдорфская школа могла состояться только на том основании, что в то время, когда мы ее открыли, в Вюртемберге еще не было такого закона о школе.

25

Или возьмите, к примеру, врачей. Мы не можем просто так иметь врачей, которые стали таковыми лишь в пределах Антропософского Движения. Конечно, мы можем иметь таких врачей, но они не будут признаны и не будут допущены к практике. В определенном смысле такая проблема существует даже в сфере искусства. Недалеко то время — хотя сегодня это и не совсем так, — когда обстоятельства будут складываться таким образом, что появится тенденция к тому, чтобы так же и для человека искусства — как это сегодня уже налицо в России — требовался государственный штемпель. Священник, который прошел становление внутри Антропософского Движения, — единственный, кто может все это, так сказать, не принимать во внимание. В любом случае хорошо, конечно, если он где-то прошел обучение, но для своей деятельности он может все это не принимать во внимание. В области теологии, которую он представляет, он действительно может заложить первый камень основы Нового Иерусалима, ибо он представляет теологию, которая не нуждается в том, чтобы быть признанной кем-либо, кроме как им самим. В этом и заключается самое важное.

26

Только вы находитесь в таком положении. Вы должны сознавать это, вы должны именно в этом видеть специфику вашего священнического сана. Можно преследовать священников, как это, к примеру, делается в такой стране, как Россия, но никогда, даже в такой стране, не будут требовать того, чтобы священник имел государственный штемпель. Священники либо будут допущены к деятельности, либо же им вообще не будет позволено действовать, как это уже сегодня происходит в России.

27

Итак, священник может первым осознать приближение Нового Иерусалима, приближение живущего в человеке Христа, Который есть Царь царей, Господь господствующих. Поэтому очень важно, чтобы священник остановился именно на этом месте Апокалипсиса, указывающем на будущее. Очень важно, чтобы он страстно, ревностно, от всего сердца остановился на этом месте Апокалипсиса. Чтобы именно на этом месте он смог развить тот энтузиазм, который необходим для деятельности священника. Ибо Апокалипсис не должен быть теорией, он должен обрести действенную силу и жизнь в душе каждого из нас. Мы должны сознавать свое единство с Апокалипсисом. Мы должны суметь включить то, в чем мы сами действуем и живем, в поток провозвестия Апокалипсиса (га den Strom der Prophetie der Apokalypse). И тогда мы увидим себя собранными вокруг Иоанна, автора Апокалипсиса, который имеет перед собой видение: отверзается небо, и грядет Тот, Который только Сам понимает Свое Имя, Тот, Чье одеяние носит Имя — Слово Божье, Тот, Кто есть Царь царей, Господь господствующих, Который грядет.

28

И круг священников, объединенных в единое целое с культом, данным, в свою очередь, из духовного мира, круг священников, вновь совершающих пресуществление в смысле Самого Святого Духа, круг священников, обладающих новым таинством освящения человека, которое есть преображенное старое таинство, таинство, в котором из прежнего взято все то, что имеет силу, таинство, которое приняло форму, струящуюся сегодня из духовного мира, этот круг священников имеет право сплотиться вокруг Иоанна, автора Апокалипсиса, проникающего взором в «отверстое небо». Ибо инициацию, которая имела место здесь, в зале, охваченном затем огнем, мы имеем право видеть в том свете, который распространяется тогда, когда отверзается небо и выступает белый конь с Тем, Кто сидит на нем, с Тем, Кто только Сам знает Свое Имя, Кто должен стать единым с нами, если это Имя может стать чем-то для нас. Это и значит — понимать Апокалипсис, ибо его недостаточно лишь познавать, он должен стать для нас жизнью.

29

С этим грандиозным образом, выступающим здесь перед нами, связана глубокая мудрость. Поразмыслите только над тем, что выступает в непосредственном соседстве с этим знаменательным видением. Внимание человека обращается на то, что Зверь, которого я уже охарактеризовал, действует. Действует Зверь, совращающий человека, обращающий его от духовного к физическому, Зверь, которого автор Апокалипсиса видел подступающим к человеку в три этапа, Зверь, одной из форм проявления которого является не только материалистическое жизнепонимание, но и материалистический образ жизни. Автор Апокалипсиса указывает на два события. Он указывает на то, как побеждается Зверь, и на то, как более сильный супостат человечества заключается в оковы на тысячу лет (Откр. 20:2), чтобы затем «на малое время» (Откр. 20:3) вновь освободиться. Таким образом, мы имеем дело, в сущности, с двумя супостатами: со Зверем и с тем, кого традиция называет Сатаной.

30

Надо сказать, что для внешнего физического мира Зверь определенным образом побежден, побежден благодаря тому, что материализму все же может быть противопоставлено спиритуальное миропонимание. И Сатана в настоящее время скован определенным образом. Но он вновь освободится. Сатана скован, и тот, кто в состоянии постичь все то, от чего зависит эволюция, знает, что Сатана пока скован. Ибо если Сатана в настоящее время не был бы скован, то проявилось бы все то, на что действительно могли бы сполна излиться «чаши гнева». Если бы Сатана не был скован, то во внешнем мире страшным образом проявилось бы все то, что сегодня существует на Земле как материалистический образ мыслей и материалистический образ жизни. Тогда глубочайший внутренний цинизм объявил бы материализм истиной и вызвал бы такое вожделение у нескованного Сатаны, что нарастание материалистического образа мыслей и материалистического образа жизни и одержимость ариманическими силами проявились бы в форме жутчайших, отвратительнейших, страшнейших болезней.

31

Если бы Сатана не был скован, то о материализме должны были бы говорить не только как об образе мыслей и образе жизни, но и как о злейшей болезни. Но сегодня люди проходят по жизни, пронизанные цинизмом и безнравственностью материализма, в том числе религиозного материализма, и с ними ничего не происходит. Но с ними ничего не происходит лишь потому, что Сатана скован, и Божественное провидение пока еще дает людям возможность приходить к спиритуальному и не подпадать Сатане. Если бы Сатана был здесь, то, к примеру, тот, кто считает себя учителем, представляющим какое-либо вероисповедание, будучи поражен материализмом, явил бы человечеству свой отвратительный лик.

32

Представление, которое здесь обращает внимание на возможную болезнь вследствие материализма, на проказу материализма (den Aussatz des Materialismus), которая была бы, в сущности, налицо, если бы Сатана не был скован, — это представление само по себе является, однако, чем-то ужасным. Но тот, кто осознает свою духовную ответственность по отношению к этому знанию, не стал бы сегодня вызывать такое представление ни в какой иной связи, кроме как в связи с Апокалипсисом. Я сам не сказал бы ни слова о проказе материализма в какой-либо иной связи, кроме как в той, в которой я здесь говорю, опираясь на Апокалипсис... Кто вживается в представления Апокалипсиса, тот видит эти страшные образы, которые, однако, абсолютно соответствуют духовной реальности.

33

Апокалипсис должен не только проникнуть в нашу жизнь, он должен проникнуть также и в наше слово. Апокалипсис, если мы его воспринимаем в себя, является не только тем, что привносит жизнь в дело священника, но он в то же время является тем, что позволяет нам указывать на вещи, на которые мы иначе в экзотерической жизни никогда бы не стали указывать. Апокалипсис — если мы стремимся его понять — не только должен жить в нашем Я. Апокалипсис также стремится выразить себя в нашем слове. Уединившись в своем кругу, вы откроете для себя многое, что будет жить в вас и останется с вами. И тогда вы будете черпать силу для того, чтобы, обращаясь к верующим, находить верные слова.

34

Быть сегодня священниками — это значит быть первыми, кто имеет право свободно говорить между собой об Апокалипсисе. Апокалипсис — это книга священников, данная вместе с Евангелиями. Чем больше вы будете вживаться во внутренний дух Апокалипсиса, тем больше вы будете становиться священниками.
Завтра мы продолжим наш разговор.

35