* * *

Мы стоим перед необходимостью перехода от рассудочно омертвляющего мышления к мышлению духовному. Но не к такому, которое называется духовным, потому что размышляет о предметах нематериальных, «возвышенных», а такому, которое и о материальном мыслит духовно, т.е. умеет видеть за фактами чувственного бытия их сверхчувственную основу. Это преображенное сознание сможет познать, как область сверхчувственного, так и те сферы жизни, которые на протяжении многих в.в. развивались как бы сами собой. К сожалению, мнение, что не следует стремиться познать то, что в.в. являлось предметом веры, религии, еще весьма распространено. Также продолжает считаться, что то, что до сих пор развивалось на основе здоровых человеческих инстинктов и потребностей, например, социальная жизнь людей, так и будет развиваться дальше, достаточно лишь каждому члену общества придерживаться определенных нравственных правил. Из этого убеждения, которое как противоречащее реальному положению дел совершенно оправданно следует назвать предубеждением, препятствующим нормальному ходу человеческой эволюции, иногда формируется и соответствующее отношение к Антропософии. Потому что Антропософия является Духовной Наукой, как раз и ставящей своей задачей достижение познаний сверхчувственных миров (бывших прежде объектом: верований) с тем, чтобы приложить эти познания к преображению социальной жизни, не могущей и дальше развиваться лишь из человеческих инстинктов. То, что до сих пор развивалось как бы само собой, без осознанного участия человека, теперь нуждается в таковом.

22

Кроме того, можно встретить и такое суждение: русская душа не ищет познания божественного, ей достаточно в него верить. Стремление же познать его разумом — от лукавого. Это свойство русских отмечал, например, Николай Бердяев: «Особенно у русских есть боязнь мысли в религии, почти гонение на мысль». («Н.А. Бердяев о русской философии». Примечательно, что он высказал это в одной из своих редких работ, где он касается Антропософии. Эта статья называется: «Теософия и Антропософия в России».

23

Безусловно, не случайно, что данное суждение высказано именно в названной статье: сама тема ее неизбежно выводила русского религиозного философа на констатацию данного факта душевно-духовной жизни России. В кругу людей, мало знакомых с Антропософией, нередко можно слышать ссылки на эту статью в доказательство, что Н.Бердяев Антропософию не принял, и не принял именно как не отвечающую основным устремлениям русской души. Этого факта уместно коснуться как раз здесь, во вступительной статье к книге основоположника Антропософии, посвященной столь животрепещущему для России социальному вопросу. Коснуться только потому, что «чуждая», якобы, русской душе Антропософия предлагает средство разрешения как раз той проблемы, над которой в.в. бились лучшие русские умы. Прежде всего отметим следующее: Н. Бердяев, указавший на «боязнь русских мысли в религии», вовсе не отвергал возможность и необходимость познания скрытых от обыденного сознания явлений.

24

Если эта сокрытость была оправданна в прошлом, отмечает философ в указанной статье, то сегодня познание этих явлений — это насущная необходимость, потому что «мир и человек вступают в тот возраст своего существования, когда незнание становится опасным и оставляет человека беззащитным». Остановимся теперь на той части рассматриваемой статьи, из которой и делается вывод, что Бердяев не принимает Антропософию, как не отвечающую основным устремлениям души русского человека: «Теософический тип мысли не обращен к истории и к историческим задачам. В теософии и Антропософии отсутствует понимание значения социальных вопросов. Р. Штейнер очень считается с проблемами Геккеля, но совсем не считается с проблемами Маркса. Для него дух XIX в. есть дух естествознания. Но с большим правом можно было бы утверждать, что дух XIX в. есть дух социологии. Можно даже сказать, что в XIX в. теология была заменена социологией, все мышление было окрашено в социологический цвет и в социальности искали конечного смысла жизни. Преодоление Маркса не менее великая задача, чем преодоление Геккеля... Но ни у Р. Штейнера, ни у других теософов нельзя найти понимания огромного, прямо религиозного значения социальной проблемы для современного человечества. Весь смысл теософии — в ее подходе к космической проблеме, и с этой стороны можно было бы пролить свет на проблему социальную» (выделено мной — Н.Б.). В этом высказывании философа Бердяева можно узнать тот же побудительный мотив, что и у обывателя Обломова. Только Обломов не был философом, он больше следовал ощущению, нежели размышлению. И оправдываясь в своем неприятии жизневоззрения окружающих, позволявшего им жить «только для себя», он этими простыми словами оправдывал свою апатию и одновременно, так сказать, сигнализировал, какое мировоззрение, какая деятельность была бы ему по душе. Бердяев формулирует это же требование, но уже не на уровне национального ощущения, а на (уровне национального сознания, пробужденного университетом и самоообразованием, прошедшего через соблазны многих теорий, в том числе и через марксизм (факт биографии Н. Бердяева) и отвергнувшего их по причине односторонности.

25

Это развившееся сознание ищет знания, которое было бы не только знанием о человеке (антропологией), не только постижением божественной мудрости (Теософией), не только наукой о социально-экономических формациях (политэкономией), но и тем, и другим, и третьим вместе. В этом осознанном и строгом подходе философа проявилось стремление к науке всеобъемлющей, соборной, познающей жизнь и человека в ней во всем их живом органическом единстве, как единый живой организм, где неразрывны социально - экономические проблемы, вопросы самопознания и познаний духовных миров. Именно так нужно понимать эту фразу-упрек русского философа: «и с этой стороны можно было бы пролить свет на проблему социальную». И его же вывод: «Общественность есть внутренно-космическое явление, и должна быть постигнута связь общественности с Космосом. Так можно прийти к постановке проблемы космической общественности, мирового общения».

26

Итак, бесспорно, требование справедливое и очень «обломовское», т.е. русское. К нему следовало бы присоединиться безо всяких оговорок, если бы, как говорится, не одно но... А именно: это справедливое само по себе требование, высказанное как обвинение в адрес Антропософии, является поспешным и абсолютно безосновательным! Оно совершенно опровергается данной книгой и читатель сможет убедиться в этом сам. Мы же попытаемся разобраться, как могло возникнуть мнение, что в Антропософии «отсутствует понимание значения социальных вопросов». Поначалу в качестве объяснения столь далекого от действительности мнения напрашивается тот факт, что брошюра написана Н. Бердяевым в 1916 г., т.е. до издания «Сущности социального вопроса» Р. Штейнера, до цикла докладов, составивших данную книгу, словом, за несколько л. до того, как Германию всколыхнула идея 3х членности социального организма и зазвучали во многих крупных залах Европы его доклады по социальным проблемам. (Все это относится к чуть более позднему, но вытекающему из предыдущего периоду творчества Р. Штейнера.

27

Это не случайно по многим причинам. И потому, что социальные проблемы нашего времени так сложны, так болезненны, что для их постижения требуется особый уровень сознания, иная ступень знания о мире и человеке. И потому, что именно 1-ая Мировая война и события 18 — начала 19 веков, особенно обнажили сущность социального вопроса). Следовательно, Бердяев не мог знать того, чего еще не существовало. Однако при более внимательном рассмотрении такое объяснение оказывается несостоятельным. Оно опровергается как реальным положением дел, так и самой, статьей Бердяева. Читая ее, никак нельзя отделаться от ощущения поверхностности и какой-то заданности выводов. Ее название, «Теософия и Антропософия в России», вроде бы говорит за то, что автор понимает различие между этими 2 духовными течениями, тогда как содержание свидетельствует об обратном: два эти термина сплошь и рядом употребляются как идентичные и в книгах Р. Штейнера автор статьи видит лишь «обычное, традиционное теософическое учение». Эта поверхностность ощущается так же и в отдельных фразах. Скажем, такой, как «переселение душ», которую столь охотно употребляет русский философ. Любой человек, пожелавший беспристрастно и добросовестно вникнуть в какой-либо Антропософский труд, касающийся данного вопроса, сумеет понять, во-первых, что там речь идет не о «переселении душ», а о перевоплощении духа и, во-вторых, уяснить принципиальную разницу между тем и другим. Как видно, Н. Бердяев себе такого труда не дал.

28

Этим, на наш взгляд, и объясняется наличие в статье дилетантских фраз типа «переселение душ», необоснованных обвинений в равнодушии к социальным проблемам современности, а также ее снисходительно-ироничный тон в целом, а не тем, что статья была написана до книги «Сущность социального вопроса» и социальных циклов Р. Штейнера. Дело в том, что, если можно так выразиться, социальные тенденции в книгах, статьях и докладах основателя Антропософии стали отчетливо видны задолго до опубликования брошюры Н. Бердяева. Кроме того, уже в 1902 году, Р. Штейнером была опубликована отдельная работа «Теософия и социальный вопрос», по объему, кстати, вполне сравнимая со статьей Н. Бердяева. В ней намечены идеи, которые мы узнаем развитыми в его основных работах, посвященных социальному вопросу. Эта брошюра имела широкое хождение и резонанс, но почему-то оказалась Н. Бердяеву неизвестна.

29

Дальше. В 1913 происходит отторжение Теософским Обществом Р. Штейнер и его последователей и, как следствие, образование Антропософского Общества. Невероятно и необъяснимо, если Н. Бердяев, готовя статью с таким обязывающим названием, «Теософия и Антропософия в России», претендующую определить место и судьбы Теософии и Антропософии в России, не проанализировал причины разрыва Теософского Общества с Р. Штейнером. Сделай он это, он, думается, непременно увидел бы среди других причин одну, имеющую непосредственное отношение к теме нашего разговора (замечу, что нас в данной истории интересует только ее, так сказать, социальный аспект). А именно: теософия все больше отдалялась от социальных проблем современности, тогда как духовные исследования Р. Штейнер показывали, что познания сверхчувственного только тогда плодотворны, когда сопряжены с таким же духовнонаучным познанием как отдельного человека, так и социальной общности людей в конкретной действительности. Здесь уместно спросить, а были ли у Н.Бердяева возможности прояснить ситуацию? Факты позволяют ответить на этот вопрос утвердительно. Он владел немецким языком, был знаком со многими, знавшими об Антропософии не понаслышке, например, с А. Белым, присутствовал на одном из циклов Р. Штейнера (Интересная деталь. А. Белый, называвший себя «врагом теософии» из-за того, что она, по его выражению, была ослащена «какою-то гниловатою патокой», признавался в одном из писем Александру Блоку, что его привлекла в Р. Штейнере как раз тенденция «конкретизировать теософию», т.е. связать ее с реальной земной действительностью. «Теоретически, я себе тогда (1908! — Н. Бердяев) выделил Р. Штейнера из плеяды теософских деятелей». Как известно, А. Белый примкнул к Антропософскому Движению, участвовал в числе других русских в строительстве 1-го Гетеанума в Дорнахе).

30

Наконец, последнее. Н. Бердяеву было отпущено судьбой еще более трех десятков лет жизни после написания статьи «Теософия и Антропософия в России». Время достаточное, чтобы уточнить некоторые ее бездоказательные положения, в частности, о равнодушии Антропософии к социальным проблемам. Насколько позволяют судить его многочисленные опубликованные у нас в последние годы труды, этого сделано не было. Думается, этого не было сделано потому, что известный русский философ Н. Бердяев не связывал Антропософию с будущим России, в чем, на наш взгляд, глубоко ошибся. Уточним: этим замечанием ничуть не оспаривается право любого на самостоятельное суждение. Речь только о том, что выносить его следует после серьезного проникновения в предмет, особенно если это касается такого нового и всеобъемлющего явления, как Антропософски ориентированная Духовная Наука, где для составления суждения недостаточно той подготовки, какую дает сегодня философское или иное научное образование. Завершая данный разговор, можно только согласиться со словами Н. Бердяева из цитированной статьи, что «поистине легкомысленно относиться с насмешливым отрицанием к тому, чего не знаешь, чего не испытал и к суждению о чем не подготовлен»... Но если мы находим упрек Н. Бердяева хоть и необоснованным в адрес Антропософии, но оправданным как требование, которому должна соответствовать любая наука, любое мировоззрение, претендующее быть необходимым человеку, и главное осознаем его как вытекающее из глубин русского духа, которому еще предстоит проявиться во всей полноте в будущем, то не должны ли мы быть столь же последовательны и увидеть в данном случае проявление также одной из сопутствующих черт национального характера: свойственную нам иногда поспешность суждений, основанных не на терпеливом и глубоком проникновении в предмет, а больше на чутье, на подспудной уверенности, что принадлежность к русскому народу уже сама по себе может служить залогом верности суждения.

31

Нам сегодня представляется возможность более основательно ознакомиться с наследием Р. Штейнера, в том числе с его работами, посвященными социальному вопросу, и здесь важно избежать поспешности и поверхностности. Время обязывает не повторить, а исправить ошибку Н. Бердяева и узнать в данной книге, как и в Антропософии в целом, то необходимое нам знание, которое помогает перевести рассмотрение проблемы построения социально-здорового будущего из сферы чувств и мечтаний в сферу сознания и волевого действия.

Калуга, май 1993       

Н. Банзелюк.

32