Всем, кто от цикла докладов с таким названием, как этот, требует, чтобы сюда не примешивалось ни­чего, что в определённой степени прерывает объективно-безличностный ход изложения, я хотел бы за­метить: когда речь идёт о том, чтобы изложить ре­зультаты формирования человеческого суждения, и притом в их реальной связи с жизнью и со всем чело­веческим бытием, то неизбежным становится указы­вать на определённые личности - и как раз сегодня мне не раз придётся делать это, - от которых исходит образование таких суждений, и вообще придержи­ваться даже в научном изложении кое-чего, что при­надлежит той области, где возникает суждение, облас­ти человеческой борьбы, человеческого стремления к такому суждению. И здесь, конечно, прежде всего, на­до ответить на вопрос: что можно из научного сужде­ния, сформированного в новое время, перенести в со­циальное живое мышление, стремящееся преобразо­вать результаты мышления в жизненные импульсы? Ибо надо приложить определённые мыслительные усилия также и к тому, чтобы весь ход проводимых рассмотрений вывести из кабинетов и научных ауди­торий и поместить его в живой поток развития чело­вечества.

1

Вчера я исходил как из современного стремления к механико-математическому мировоззрению, так и из стремления к ликвидации этого мировоззрения, а так­же из того, что затем достигло вершины в известной речи физиолога Дюбуа-Раймона о границах естест­венного познания. Однако позади всего этого стоит ещё более значительное, оно протискивается в наше наблюдение, когда мы хотим говорить именно в жи­вом смысле о границах познания природы.

2

Сегодня из первой половины XIX-го столетия ещё с определённой живостью смотрит на нас фигура ис­ключительной философской величины - это Гегель ⁸. В последние годы в научных аудиториях и в фи­лософской литературе имя Гегеля снова зазвучало с несколько большим уважением, чем в недалёком про­шлом В последней трети XIX-го столетия против Ге­геля скорее боролись, в особенности боролись против него академики. Здесь можно будет сослаться лишь на одно утверждение, сделанное Эдуардом фон Гартпманом ⁹в 80-е годы прошлого века, - и правильность его можно доказать в строго научном смысле, - что вообще в Германии читали Гегеля только два универ­ситетских доцента. Против Гегеля боролись, совер­шенно не зная его именно как философа. Гегеля - как он представлен или лучше сказать, как представлено его мировоззрение в большом числе томов, которые в виде трудов Гегеля находятся в библиотеках, - знали в этом присущем ему облике всё-таки немногие. Но зато знали его по-другому; в известном роде так его знают ещё и теперь. Только в определённых метаморфизированных обликах он является, можно сказать, как раз популярнейшим философом, которого когда-либо дал мир Кто в наше время или, может быть, скорее не­сколько десятилетий тому назад принимал участие в каком-либо собрании пролетариата и слышал, о чём там дискутировали, кто воспринял то, откуда пришёл весь способ формирования мыслей в таком пролетар­ском собрании, тот узнал, если он имел действитель­ное познание новой духовной истории, истории духа, что это формирование мыслей целиком исходило от Гегеля и определёнными путями вливалось в широ­чайшие массы. А если бы кто рассмотрел в связи с этим вопросом философию и литературу европейского Востока, тот нашёл бы, что в духовную жизнь России в широчайшем объёме вплетены целые мыслительные формы гегелевского мировоззрения. И поэтому можно сказать: в последние десятилетия нового времени Ге­гель, до некоторой степени анонимно, стал, пожалуй, одним из самых действенных философов человече­ской истории. Хотелось бы только добавить сле­дующее. Когда знакомишься с тем, что в наше время живет как гегельянство в самых широких слоях ново­го человечества, то следует напомнить о той картине, которую доброжелательный художник написал с од­ного несколько уродливого мужчины, и написал это так, что семья её полюбила и охотно смотрела. Когда же подросший сын, прежде мало интересовавшийся картиной, увидел её, то он воскликнул: "О, папа, как ты изменился!". Так, глядя на то, чем стал Гегель, можно бы сказать: "О, мой философ, как ты изменил­ся!". Действительно, чем-то очень странным пред­ставляется то, что произошло с этим гегелевским ми­ровоззрением.

⁸ Георг Вильгельм Фридрих Гегель, 1770 - 1831.

⁹ Эдуард фон Гартман, 1842 - 1906. В «Философских вопросах современности», Лейпциг и Берлин, без года изд. (1885), стр. 3 говорится: "Наши студенты вовсе и не думают о том, чтобы читать произведения Гегеля, и по этому поводу не будешь удивляться, когда подумаешь о том, что ещё не дряхлые среди самих наших профессоров философии, вероятно, бросили на эти произведения случайный взгляд наполовину из любопытства, исключая историка философии Куно Фишера и эстетика Каррира; и что их^* юное поколение ещё едва овладело необходимой философской подготовкой для понимания сочинений Гегеля, если они и захотели бы их читать".

^* Сноска: "После смерти Пауля Асмуса единственными образованными в духе Гегеля доцентами, могли быть Адольф Лассон и Иоганн Фолькельт".

3

Едва ушёл сам Гегель, как развалилась его школа. И можно было наблюдать, как эта гегелевская школа полностью приняла вид современного парламента. Тут были левые, правые, крайние правые и крайние левые, самое радикальное крыло и самое консерва­тивное крыло. Были всецело радикальные люди с ра­дикальным научным и с радикальным социальным мировоззрениями, которые чувствовали себя истин­ными духовными отпрысками Гегеля. С другой сторо­ны, были исполненные веры позитивные теологи, ко­торые теперь свой теологический первобытный консерватизм умели в свою очередь объяснять, исходя из Гегеля. Был и гегелевский центр с любезным филосо­фом Карлом Розенкранцем ¹⁰. И все эти личности, каждый за себя, утверждали, что они являются истин­ными обладателями учения Гегеля.

¹⁰  Карл Розенкранц, 1805 - 1879.

4

Что же на самом деле представляет собой этот странный феномен из области развития познания? Налицо то, что однажды философ пытался поднять человечество на высочайшую вершину мысли. И если даже кто-то всё ещё так сильно будет нацелен на борьбу против Гегеля за то, что он однажды отважил­ся на попытку внутренне-душевно прояснить мир чис­тейшими мыслительными образами, то это можно не оспаривать. Гегель поднял человечество на вершину эфирного мышления. Но курьёзно, что человечество тотчас снова упало с этой вершины эфирного мышле­ния, следуя, с одной стороны, в материалистическом направлении, а, с другой стороны - в направлении по­зитивной теологии. И если даже взять гегелевский центр с Карлом Розенкранцем, то нельзя сказать, что гегелевское учение в любезном Розенкранце осталось таким, как его мыслил сам Гегель. Итак, тут налицо попытка подняться когда-нибудь с научными принци­пами на высочайшие вершины. Но можно сказать, пе­реработав мысли Гегеля в самом себе, что из них воз­никли самые противоположные суждения и самые противоположные направления познания.

5

Что ж, спорить по поводу мировоззрений можно в классной комнате, можно в академиях, на худой конец - и в литературе, если только к литературным спорам не примешивается пустая сплетня и беспардонная групповщина. Однако, с помощью того, что в таком роде возникло из гегелевской философии, невозможно из классных комнат и учебных аудиторий выделить и вынести суждение, чтобы оно стало импульсом для социальной жизни. Можно в мыслительной области спорить о противоположных мировоззрениях, но бо­роться во внешней жизни с противоположными воз­зрениями на жизнь нехорошо и небезопасно. Этот по­следний парадокс как нельзя лучше подходит для вы­ражения рассматриваемого феномена. Итак, в первой половине ХIХ-го столетия перед нами встал, можно сказать, некий пугающий фактор развития познания, который оказался в высшей степени непригодным для социальной жизни. И здесь мы всё же должны бы за­дать вопрос: как же прийти к образованию нашего су­ждения, чтобы оно стало пригодным для социальной жизни? Эту социальную непригодность гегельянства для социальной жизни мы можем показать, особенно на примере двух явлений.

6

Одним из тех, кто внутренне очень энергично изу­чал Гегеля и до некоторой степени сделал его в себе живым, является Карл Маркс ¹¹. Что выступает пе­ред нами в Карле Марксе? - Странное гегельянство! Наверху - Гегель на высочайшей вершине образа идеи, на самом пределе идеализма, а тут - верный ученик Карл Маркс, сразу же преобразующий (как он полагает, тем же методом) этот образ в противопо­ложность, надеясь создать как раз то, что у Гегеля яв­ляется истиной, а возник из этого исторический мате­риализм, тот материализм, который для широких масс должен был стать мировоззрением или пониманием жизни, действительно пригодным для внесения в со­циальную жизнь. Так встречает нас в первой половине XIX века великий идеалист Гегель, живущий только в духовном, в своих идеях; так встречает нас во второй половине XIX века его ученик Карл Маркс, занимаю­щийся исследованиями только внутри материального, желающий видеть действительность только внутри материального мира; а всё то, что обитает в идеальных высях, он рассматривает как идеологию. Надо только однажды прочувствовать этот перелом в восприятии мира и жизни в течение XIX века, и тогда вы пережи­вёте в себе всю силу нынешнего устремления к такому природопознанию, которое, если мы его имеем, осво­бождает в нас способность суждения, пригодную для социальной жизни.

¹¹  Карл Маркс, 1818 - 1883.

7

Теперь, если мы посмотрим в другую сторону, на того, кто не так уж сильно подчёркивает своё проис­хождение от Гегеля, но кто, тем не менее, исторически вполне может быть приведён к Гегелю, то мы находим в первой и отчасти во второй половине XIX века фи­лософа «Я» - Макса Штирнера ¹². Тогда как Карл Маркс в основу своего рассмотрения помещает мате­рию, один из полюсов человеческого воззрения, на который мы указывали вчера, - философ «Я», Макс Штирнер, исходит из другого полюса, из полюса соз­нания. И по той же причине, по какой новое мировоз­зрение, нацеленное на материальный полюс, не может, исходя из него, найти сознание, - мы видели это вчера на примере Дюбуа-Раймона, - по той же причине, с другой стороны, следует, что личность, ориентирую­щаяся исключительно на сознание, не может найти материальный мир. Так происходит с Максом Штирнером. Для Макса Штирнера, по существу, нет ника­кой материальной вселенной с законами природы. Для Макса Штирнера есть только мир, населённый исклю­чительно человеческими «Я», человеческими созна­ниями, желающими всецело изживать только себя. Один из лозунгов Макса Штирнера: "Моё действие я не обусловил ничем" И исходя из этой точки зрения, Макс Штирнер восстаёт даже против божественного мирового водительства Он, например, говорит, что некоторые учителя этики, нравственности требуют от нас, чтобы мы совсем не действовали из эгоизма, они говорят, что мы должны делать то, что нравится Богу, что, совершая что-либо, мы должны взирать на Бога, на то, что нравится Ему, что Его устраивает, что вы­зывает Его симпатию. " Почему я должен это делать, - размышляет Макс Штирнер, - я, который хочет дело своего «Я» поместить исключительно на вершину я-сознания, почему я должен соглашаться, чтобы Бог, этот великий эгоист, имел возможность требовать от мира, от человечества все делать так, как нравится ему? Я не хочу ради великого эгоизма отказываться от своего личного эгоизма. Я хочу совершать то, что нравится мне Что мне до какого-то Бога, когда я имею только себя"

¹² Макс Штирнер (Псевдоним Каспара Шмидта), 1806 - 1856, см. «Единственный и его владения», Лейпциг, 1845.

8

Так происходит сбивание себя с толку, запутыва­ние в собственном сознании, и из него уже невозмож­но выйти Я вчера обращал внимание на то, что, с од­ной стороны, мы приходим к ясным идеям, пробужда­ясь во внешнем физически-чувственном бытии, но за­тем, спускаясь снова в наше сознание, оказываемся в кругу сновидческих идей, которые действуют в мире как инстинкты, и из которых мы уже не выходим К ясным идеям, хотелось бы сказать даже к сверхъяс­ным идеям, пришел Карл Маркс И в них тайна его успеха Идеи Маркса настолько ясны, что, несмотря на их сложность, они понятны самым широким кру­гам, если только придать этим идеям нужное направ­ление Здесь ясность способствовала популярности И именно этой ясности держатся, желая быть последова­тельными, до тех пор, пока не замечают, что в такой ясности теряется человечность.

9

Но если у кого-то, по всему его устройству, имеет­ся склонность к другому полюсу, к полюсу сознания, тогда, конечно, предпочитают перейти на сторону Штирнера Тогда этой ясностью идей пренебрегают, тогда чувствуют, что эта ясность, примененная в со­циуме, хотя и превращает человека в некоторое ясное колесо в социальном математически-механически продуманном порядке, но именно в колесо И в том случае, когда не имеют склонности быть колесом, то­гда воля поворачивает назад, та воля, которая дея­тельна в самой низшей области человеческого созна­ния, поворачивает назад И тогда опираются на про­тивников всякой ясности Тогда насмехаются над вся­кой ясностью, как насмехался Штирнер Кроме того, говорят мне нет дела до чего-либо другого, мне нет дела даже до природы, я ориентирую свое «Я» из са­мого себя и смотрю, что из этого выйдет - Мы еще увидим, как это в высшей степени характерно для все­го новейшего развития человечества, что такие край­ности, такие резко высказанные крайности выступили именно в XIX веке, ибо они явились зарницей того, что сейчас мы переживаем как социальный хаос, как грозу Эту связь следует понять, если вообще у нас есть желание говорить о познании.

10