Сегодня я хотел бы начать с замечания, высказанного вчера во время доклада очень компетентной в этом отношении стороной, а именно, что эти доклады принадлежат к числу самых трудных для понимания из всех антропософски ориентированных докладов. Действительно, все должно даваться в определенных границах, но, с другой стороны, должно даваться хорошо, и это не может быть легким. Все же обоснованность этого замечания может, полагаю, очень многому научить. Рассмотрим случай, на котором можно легко понять то, что я сказал; я приведу, пожалуй, даже два случая, один близлежащий, а другой несколько отдаленный по отношению к современному человечеству. Близлежащий таков, что человек сегодняшней культурной эпохи совершенно обоснованно ощущает излагаемые здесь вещи труднодоступными. Это не черный дрозд, который нашел бы их совершенно понятными. Ведь он доставляет практическое доказательство того, что исключительно легко понимает эти вещи. Это не слишком разборчивое животное, и иногда оно поедает пауков-крестовиков. Но когда он наестся пауков-крестовиков, ему становится плохо – черному дрозду становится плохо, наевшись пауков-крестовиков, – и если поблизости оказывается белена, он тотчас летит к белене и использует ее как подходящее лекарственное средство. Это действительно лекарственное средство, и если белены поблизости не оказывается, то у черного дрозда начинаются конвульсии, и он умирает в ужасных судорогах и конвульсиях. Он защищается от этого благодаря своему целебному инстинкту, и если поблизости есть белена, он летит к белене и находит в ней соответствующее лекарственное средство. Это, я бы сказал, близко лежащий процесс.

1

Второй процесс такого рода значительно дальше отстоит от современного человека. Люди с незапамятных времен развивали подобные целительные инстинкты, в своих инстинктах они имели нечто от того, что более или менее концентрированно выступает в гиппократовой медицине. Ввиду вполне обоснованного вчерашнего замечания интересно рассмотреть мудрость черных дроздов или других птиц, которые в бесчисленных случаях делают то же самое. Что же происходит, когда черный дрозд поедает пауков-крестовиков? Паук-крестовик всей своей организацией вплетен в определенные космические связи внеземной природы. От этого зависит все устройство членов и рисунок паука-крестовика, так что паук-крестовик, если можно так выразиться, имеет в себе многое от планетарной жизни. Паук-крестовик несет в себе внеземную планетарную жизнь. Птице уже недоступно это сопереживание планетарного опыта; она более основывается на внутренних свойствах своего организма. Когда она съедает паука-крестовика, то в ней дают о себе знать планетарные силы, в ней волят те планетарные силы, которые имеют тенденцию принимать определенный облик, пронизывать птицу и бороться с ее внутренней организацией. В тот момент, когда птица глотает паука-крестовика, она со своей внутренней волей становится отображением внеземной жизни. И тогда она обращается к соответствующему растению, которое всем характером своего вырастания из почвы, и даже тем, что не может нечто полностью переработать под действием планетарных влияний, но удерживает в себе как яд, противодействует планетарному и уподобляется земному. К нему-то обращается животное и у него ищет помощи. Благодаря этому в тот момент, когда в черном дрозде действует яд паука-крестовика, в нем под действием этого яда паука-крестовика возникает противоинстинкт, защитный инстинкт. От инстинкта инсульта это тотчас переходит в защитный инстинкт, и во всем этом явлении мы имеем не что иное, как пластически переработанное развитие того, что делаем мы, когда нам на глаз садится муха и мы моргаем или машем рукой в рефлексивном движении.

2

Исключительно интересно и важно наблюдать эти процессы в животном и растительном царствах. При этом излечиваешься также от веры в то, что рассудок и разум просто содержатся внутри черепной коробки. Нет, рассудок и разум как бы витают вокруг, и тогда становится совершенно понятным поведение птиц, выражающееся в инстинкте инсульта и защитном инстинкте. Тут действует внешний рассудок и внешний разум, и только мы, люди, одарены способностью соучаствовать в действии этого внешнего рассудка и внешнего разума. Мы соучаствуем в этом, мы не носим этого в себе. Нелепо думать, что мы это носим в себе, мы только соучаствуем в этом. Птица в этом еще не участвует, но для отдельных частей своего тела она присваивает, захватывает то, что является инстинктом инсульта и защитным инстинктом. Она больше воспринимает то, что пролегает в ней через легочную систему, больше, чем человек, который образует понятия головной системой, и ее легочная система порождает против гиосциамуса защитный инстинкт, поскольку она мыслит не периферийно, но всей основой своего существа. Мы же свои мысли вырвали из легких и из ритмической системы. Может быть, мы еще сможем точнее сказать, чем мы как люди думаем. Во всяком случае, мы уже не мыслим так центрально, то есть мы уже не думаем больше легкими и сердцем, связываясь тем самым с Космосом, как это делает птица. Это нужно осознать. Если вы спросите, кто же лишил нас этого остатка, этого самого последнего остатка инстинктов, связующих нас с природой, то мы должны ответить: это сделало наше школьное образование, и самый последний остаток ликвидировало наше университетское образование, ибо в своей основе оно и все с ним связанное направлено к тому, чтобы воспрепятствовать соединению жизни человека со всей природой в целом. С одной стороны, оно понуждает к рафинированной интеллектуальности, с другой стороны, к рафинированной сексуальности. То, что было еще центральным у пра-человечества, у современного человека просто распалось на два полюса.

3

Видите ли, возврат к правильному миропониманию зависит от того, станут ли снова здоровыми наши научные стремления. И с такими здоровыми научными стремлениями нужно будет изучать многое, что, к сожалению, изучается сегодня с больными научными стремлениями.

4