Если говорят так, как Парацельс об архее или как мы говорим об эфирном теле человека, то, в сущности, тем самым указывают на нечто реально существующее, но собственная первопричина чего не прослеживается. Чтобы проследить его собственную первопричину, нужно поступить следующим образом. Нужно сказать себе: человек имеет физический организм (см. рис. стр. 6), в существенном конституируемый силами, действующими из земного, и он имеет эфирный организм (см. рис. стр.6 красное), в существенном конституируемый силами, действующими из окружающего Космоса. Наш физический организм как бы является малой частью земной организации в целом. Наше эфирное тело, а также архей Парацельса, является малой частью того, что не относится к Земле, но что со всех сторон Космоса воздействует на земное. Таким образом, то, что раньше обозначалось просто как космическое в человеке и что ушло с медициной Гиппократа, Парацельс в своем воззрении сводит к эфирному организму, лежащему в основе физического. Он не проводил дальнейших исследований того, с какими внеземными силами (он указывал на отдельные проявления, но дальше не исследовал) связано то, что, в сущности, действует в этом архее.

8

То есть можно сказать: с течением времени все меньше и меньше понималось то, что, собственно, здесь имелось в виду. Это становится особенно явным, если мы продвинемся в наших рассмотрениях до семнадцатого, восемнадцатого столетий и до появления медицины Шталя. Медицина Шталя, не понимающая больше действия космического в земном, обращается к помощи всевозможных понятий, которые повисают в воздухе: понятию жизненных сил, понятию духов жизни. Если Парацельс и Ван-Гельмонт с известной долей сознания говорят о чем-то, что находится между собственно духовно-душевным человека и его физической организацией, Шталь и его последователи говорят так, как будто сознательно-душевное, только в иной форме, участвует в структурной данности человеческого тела. Это, естественно, вызвало сильную реакцию. Ведь рассматривая таким образом и основывая некий род гипотетического витализма, приходят, в сущности, к совершенно произвольным построениям. Против таких произвольных умозаключений особенно боролись в девятнадцатом столетии. Можно сказать: только такой выдающийся дух, как, к примеру, Иоганнес Мюллер, учитель Эрнста Геккеля, скончавшийся в 1858 году, смог до некоторой степени изжить вред нечетких, туманных высказываний о человеческом организме, в которых просто говорилось о жизненных силах как о душевных силах, которые должны действовать в человеческом организме, без ясного представления о том, как они должны действовать.

9

В то время, когда это все происходило, появилось совершенно иное течение. Мы как бы проследили уходящий поток вплоть до его последних представителей. Но новое время принесло то, что стало решающим для иного образования медицинских понятий в девятнадцатом столетии. Основой этого стал один имеющий необычайное значение труд восемнадцатого века, «De sedibus et causis morborum per anatomen indagatis» Морганьи, врача из Падуи; с ним появилось нечто совершенно новое, нечто, что, в сущности, внесло в медицину материалистическую направленность. Эти вещи нужно характеризовать совершенно объективно, без симпатий и антипатий. В этой работе взгляд был обращен на последствия болезни в человеческом организме. Решающими стали данные вскрытия трупа. В сущности, можно сказать, что с этого времени решающим фактором стали результаты исследований трупов. На трупе видели, что если имела место та или иная болезнь, безразлично, как ее называть, то тот или иной орган должен претерпеть то или иное изменение. И тогда начали изучать те или иные изменения на основе обследований трупов. Собственно, тогда и появилась впервые патологическая анатомия, в то время как все, что было в медицине прежде, основывалось на продолжающемся действии древних элементов ясновидения.

10

Интересно, что этот великий поворот произошел, можно сказать, в одно мгновение. Можно указать конкретно на два десятилетия – и это чрезвычайно интересно – когда произошел этот поворот, в результате которого было оставлено в прошлом все наследие древности и образовался современный атомистически-материалистический взгляд на сущность медицины. Если вы когда-нибудь возьмете на себя труд проработать появившуюся в 1842 году «Патологическую анатомию» Рокитанского, то вы обнаружите следующее: у Рокитанского еще сохранялся остаток старой гуморальной патологии, остаток воззрения, что болезнь основывается на аномальном взаимодействии соков. Это воззрение, обращенное на смешение соков – возможное только при наследовании из прошлого способности восприятия внеземных свойств соков – весьма остроумно проработано Рокитанским вместе с наблюдениями за изменениями органов. Так что в основе книги Рокитанского все же лежит, в сущности, наблюдение органических изменений, полученное из вскрытия трупа, но при этом дается указание на то, что эти специфические органические изменения произошли под влиянием неправильного смешения соков. Так что 1842 год был последним, когда еще заметны следы старой гуморальной патологии. О том, какое место в этом нисхождении старой гуморальной патологии занимают обращенные в будущее попытки считаться с общими представлениями о болезнях, как, например, попытка фон Ганеманна, мы будем говорить в ближайшие дни, поскольку они слишком важны, чтобы на них просто сослаться во введении. На подобные попытки необходимо указать сначала в общем контексте, а затем перейти к частностям.

11

Но сейчас я хочу обратить ваше внимание на то, что два ближайших после появления «Патологической анатомии» Рокитанского десятилетия стали, в сущности, основополагающими для атомистически-материалистического рассмотрения существа медицины. Древнее еще весьма примечательным образом вплеталось в представления, которые образовывались в первой половине девятнадцатого столетия. Интересно, что, например, Шванн, ставший, можно сказать, первооткрывателем растительной клетки, придерживался взгляда, что в основе образования клетки лежит некий вид неоформленного жидкого образования, который он обозначает как бластема, из которого уплотняется клеточное ядро и обволакивается клеточной протоплазмой. Интересно, что для Шванна в основе все еще находится жидкий элемент, несущий в себе способности к дифференцированию, и клеточная структура образуется вследствие этой дифференциации. Интересно проследить, как позднее постепенно формировалось воззрение, которое в общем можно выразить в словах: человеческий организм строится из клеток. Это ведь воззрение, которое сегодня особенно в ходу, которое считает, что клетка представляет собой своего рода элементарный организм, и что человеческий организм строит себя из клеток.

12

То воззрение, которое у Шванна еще имелось между строк и даже больше чем между строк, есть в своей основе последний остаток существа старой медицины, ибо оно не сводится к атомизму. То, что выступает атомистически, то есть существо клетки, рассматривается как происходящее из чего-то, что при правильном взгляде никогда не может рассматриваться атомистически, что суть жидкое существо, несущее в себе определенные силы, из которых выдифференцировалось атомистическое. Таким образом, в эти два десятилетия, в сороковые и пятидесятые годы девятнадцатого столетия, более универсальное старое мировоззрение приходит к своему завершению, и возникает то, что является атомистическим медицинским воззрением. Оно уже полновластно присутствует в вышедшей в 1858 году «Клеточной патологии» Вирхова. Эти два труда, «Патологическая анатомия» Рокитанского 1842 года и «Клеточная патология» Вирхова 1858 года, стали вехами, между которыми произошел невероятный скачкообразный переход к новому медицинскому мышлению. Согласно клеточной патологии, все происходящее в человеке в основе своей выводится из изменения деятельности клеток. Для официального воззрения с этих пор стало идеалом строить все на основе изменений в клетках. Идеал видели именно в том, чтобы изучить изменения клеток ткани какого-либо органа и попытаться понять болезнь как результат изменения клетки. Такой атомистический способ рассмотрения все облегчает, не правда ли, здесь, в принципе, все, можно сказать, как на ладони. Можно все представить так, чтобы было легче понять. И несмотря на все успехи новейшей науки, в ее основе лежит стремление сделать все легко понятным и не думать о том, что существо природы и существо мира вообще являются чем-то чрезвычайно сложным.

13

Не правда ли, легко можно экспериментально показать, что, например, амеба в воде изменяет свою форму, вытягивает и втягивает обратно ложноножки, выросты. Потом можно нагреть жидкость, в которой плавает амеба. Тогда мы увидим, что втягивание и вытягивание происходят оживленнее, пока температура жидкости не достигнет определенного уровня; тогда амеба стягивается и не может больше следовать за изменениями среды. Можно подвести к жидкости электрический ток, тогда тело амебы приобретает шаровидную форму, и, наконец, лопается, если ток становится слишком сильным. Таким образом, можно самому изучать, как изменяется отдельная клетка под влиянием окружающей среды, и затем можно создать теорию, как под влиянием клеточных изменений постепенно возникает существо болезни.

14

Что же является существенным во всем том, что произошло за два десятилетия вследствие этого перелома? То, что тогда возникло, продолжает, по существу, жить во всем, что пронизывает сегодня официальную медицинскую науку. В том, что тогда возникло, живет не что иное, как общее стремление понять мир атомистически, как это сложилось в материалистическую эпоху.

15