Если рассмотрения, о которых я говорил здесь вчера расширять всё больше и больше, можно заметить, что современное объяснение мира в самом деле должно стоять смирно перед существом человека, что оно бессильно объяснить само человеческое существо. И то, на что я мог бы здесь лишь намекнуть, находит везде своё подтверждение именно благодаря вниканию в частности. Именно тогда, когда особенно точно вникают в отдельные жизненные вопросы, всё больше обнаруживают, насколько действительно то, что я должен был высказать таким образом.

1

И теперь этот своеобразный факт, что современное объяснение мира не может подойти к человеку - странным образом противостоит самому этому мирообъяснению; оно не хочет признаваться в этом факте во всём его значении. Оно не хочет допустить, что в этой области заключено несовершенство новейшего мировоззрения. Но именно из понимания этого несовершенства может быть получено также и понимание правомерности антропософского исследования.

2

Особенно характерно это выступает перед нами, как я уже говорил, при рассмотрении представительных примеров. Я приводил, не для указания чего-либо, но для наглядного представления способа мышления современности - Герберта Спенсера.

3

Герберт Спенсер имел свои важнейшие, основополагающие идеи уже образованными ещё до того, как возник, собственно, дарвинизм. Но именно в возникновении этого, собственно, дарвинизма видно, как естественнонаучно-интеллектуалистический способ представления самому себе противопоставляет те вопросы и проблемы, которые обязаны своим происхождением глубокому стремлению человеческой души.

4

Сейчас уже можно сказать, что трудом Чарльза Дарвина, появившимся в 1859 г., "Возникновение видов", было сделано нечто основополагающее внутри новейшей духовной жизни. Весь род и способ, как наблюдать, как связывать наблюдения заключениями, как представлять затем целое, наблюдаемое и выводы, представленные в труде "Возникновение видов путём естественного отбора", является образцовым для современного способа представления. Можно сказать - Чарльз Дарвин чрезвычайно точен в отношении чувственных наблюдений и с совершенно чрезмерным старанием он ищет внутри чувственно наблюдаемого законы, связывающие наблюдения друг с другом. Он ищет законы, как это делают, когда принимают во внимание всё то, чему нас в области нашего рассудка учит само наблюдение. Он делает это так, как это обычно делают, когда не позволяют всяческому субъективному склонять себя определённым образом думать о внешнем мире, но в самом внешнем мире обучают своё рассудочное Я роду и способу, каким рассудок, интеллект должен действовать в жизни.

5

Путём такого рода трактовки жизни Дарвин действительно приходит к образцовому способу создания связи между простейшими несовершенными организмами и высшим земным организмом, человеком. Весь ряд, от первого до последнего, рассматривается интеллектуалистически-естественнонаучно прозрачно. Но то, что здесь рассматривается - внечеловеческое. Это - уже не то, в чём заключено существо самого человека, но также и не то, что человек переживает как свою тоску по сверхчувственному.

6

Это - чрезвычайно характерно, как Дарвин достигает границы, и особенно характерно то, как он этой границы держится. Он говорит, именно, после того, как он привёл отличные выводы в своей книге: почему божественной творящей сущности это должно было меньше понравиться - сотворить однажды небольшое число относительно несовершенных праформ органического и затем постепенно преобразовывать их в более совершенные или предоставить преобразовываться самим, чем сразу в самом начале вколдовать в мир всё множество и разнообразие органических форм?

7

Что означает такая остановка на известной границе? Это означает, что те, кто принимает в себя интеллектуалистически-натуралистические мысли, направляют их настолько далеко, насколько им позволяет внутреннее чувство, внутреннее ощущение; затем они останавливаются на известной границе, не ломая далее голову, есть ли эта граница, или же эту границу, вероятно, можно было бы перешагнуть - но, как бы само собой разумеющееся - останавливаются на этой границе и принимают на этой границе то, чего издавна традиционно придерживались.

8

Итак, внутри внечеловеческой области примеряют новейший интеллектуалистически-натуралистический способ исследования и на границе, к которой приходят - берут традиционные, старые религиозные исповедания. Этот род рассмотрения мира - ненамного иной в труде, который Дарвин выпустил вслед под названием: "Происхождение человека". В отношении только что охарактеризованного, собственно, у самого Дарвина - здесь нет ничего нового.

9

То, что я здесь только что привёл - не только характерно само по себе, но это также характерно тем способом, каким это принимается с различных национальных точек зрения, как это принимается более западными, а именно - англо-американскими народами, и как - в Средней Европе. И, если хотят жизненно правдиво рассматривать бытие современности, именно в связи с этими национальными нюансами можно много чему научиться.

10

В Германии дарвинизм был встречен с энтузиазмом. Но принят он был двояким образом. Во-первых, здесь, прежде всего, был Эрнст Геккель, который с юношеским одушевлением присвоил целиком образ мыслей Дарвина, но из национально-немецких нюансов он не остановился столь само собой разумеющимся образом на границе, как Дарвин; он не держался за традиционные религиозные исповедания, и хотел говорить о творце, который сотворил несколько несовершенных праформ. Эрнст Геккель, напротив, принял то, что столь превосходным образом действенно для внечеловеческого и сконструировал из этого некую новую религию, распространив то, что столь отчётливо было доказано для внечеловеческой области - также на человеческое и божественное. Итак, он не держался границы, он перешагнул эту границу, но теми средствами, которыми Дарвин хотел работать лишь внутри внечеловеческой области.

11

Несколько иным образом постиг дарвинизм Дю Буа-Реймон. Он говорил: Это - то, что натуралистически-интеллектуалистическим способом мышления может пребывать лишь внутри внечеловеческой области. Но здесь нужно остановиться. Он остановился не само собой разумеющимся, продиктованным чувствами образом, но сделал остановку в теории. Здесь, где, я сказал бы - у Дарвина было неопределенное выбегание, здесь Дю Буа-Реймон сделал аут-аут, или-или; и он, со своей стороны, констатировал: да, это так: если мы смотрим во внешний мир, навстречу нам выступает материя. В сущность материи мы проникнуть не можем - это одна граница нашего познания. Если мы смотрим в наше собственное внутреннее - здесь нам навстречу выступает сознание. Мы не можем обычным натуралистически-интеллектуалистическим образом мыслей познать сознание; и это - другая граница. Итак, мы не можем подняться к сверхчувственному. - Это Дю Буа-Реймон делает теорией. Он говорит: нужно подняться к супранатурализму. Однако, где начинается супранатурализм - кончается наука. Поэтому он всё то, что возвышается над чувственной областью - оставляет религии, но говорит обо всём том, к чему здесь можно прийти - от научности до того, что позволено просто человеку - в свободной, мистико-фантастической манере, или, иначе говоря - благодаря принятию того, что мы традиционно унаследовали, он дополняет свою область познания областью веры.

12

Это - вообще характерное различие между среднеевропейским и западным человеком: западный человек, прежде всего, имеет более практичную манеру так схватывать мысли, что они известным образом выбегают в неопределенное, как выбегает в неопределенное сама жизнь. В Средней Европе предрасположены более к непрактичным, но теоретическим выводам - приводить мысли к или-или. И это мы видим совершенно особым образом здесь, где такие жизненные основания дают себя знать в отношении к высшим вопросам человеческого бытия.

13