Огромное значение для воспитания сегодня имеет также риторический элемент. Вне зависимости от области воспитания, в которой он подвязается, каждый воспитатель должен заботиться о том, чтобы его речь приближалась к идеалу художественной речи. Речь – это то, что необходимо в себе постоянно культивировать.

7

Из памяти людей уже полностью исчезло, что и в эпоху интеллектуализма, как дань древней традиции, в университетах сохранялась должность профессора элоквенции. В Берлине профессором элоквенции был Курциус. Но, собственно, этой дисциплины он не преподавал, потому что всем представлялось излишним, чтобы в высшей школе читались лекции об искусстве красноречия. Вместо преподавания риторики и элоквенции ему приходилось заниматься другим. Но в его дипломе значилось: «Профессор элоквенции». Это, конечно, связано с тем, что художественное как таковое ценится все ниже и ниже. Сегодня мы по преимуществу думаем, ибо ничего другого и не умеем, именно поэтому у нас так мало мыслей. К человеку, мыслящему в состоянии бездействия, приходят лишь самые немощные мысли. Наилучшие мысли приходят к человеку, когда он находится в состоянии активной деятельности. Мысли бывают хорошими, когда мы облекаем их в красиво сформированную речь, когда из речи они снова возвращаются к нам красиво сформулированными. Тогда, изойдя от речи, в нашем мышлении живет нечто от ее архангела. Это живет в нас тогда, когда мы воспринимаем речь на слух, но не тогда, когда мы молча упражняемся в остроумии на материале скудного человеческого мышления. Все это, однако, достижимо лишь в том случае, если в настоящем (и прежде всего это необходимо учителю, воспитателю) мы почувствуем, сколь чуждым действительности, сколь чуждым миру оказывается, формирующее сегодня мышление. С его помощью мы создали могучую науку, особенностью которой, однако, является то, что она ничего не знает и, вследствие этого незнания, истребляет все живое в культуре и цивилизации человечества. Однако из-за этого мы не должны становиться радикалами и стремиться попросту изгнать такие вещи из мира, но сознание происходящего должно быть основой для нашей деятельности в школе.

8

Собственно говоря, не только мышление, но и душевное содержание человека вообще постепенно делалось все абстрактнее. Самое большее, что в отношении своих высших душевных способностей человек сознает, так это то, что его может осенить, нечто может прийти в голову. Тогда он бывает очень горд, что его осенило. Но из-за того, что наиболее, может быть, драгоценное в своей душе он переживает вырванным из мироздания, внутренне он остается совершенно чужд действительности, сух и мертв. Когда сегодня композитор сочиняет музыку, он записывает мелодии гармонии, которые приходят ему в голову. Конечно, замечательно, когда кого-то в этом смысле осеняет; но почему, собственно, его осеняет? С какой стати из ниоткуда ему в голову приходит мелодия? Ни в самом человеке, ни в окружающем его мире мы не найдем причину того, почему кому-то, кто родился в том или ином месте и живет в той или иной стране, приходит в голову некая мелодия. Почему же?

9

Чтобы ответить на этот вопрос – нужно пережить связь мелодии с космосом. Ответ даст не символический подход, но переживание связи с космосом. Мелодия должна быть напитана самим духом мироздания – тогда она будет обладать смыслом, ибо будет вести мир дальше по пути его развития.

10

Видите ли, в мире мы можем пережить много ариманического. Миру для его развития необходимо много ариманического. Но одно из самых ужасных ариманических явлений – это когда кому-то, для того чтобы стать приват-доцентом, приходится писать трактат; ибо не существует никакой подлинной связи между написанием трактата и должностью приват-доцента. Только чисто внешняя, совершенно ариманическая связь. Но подобные вещи наша цивилизация воспринимает всерьез, и они формируют всю систему образования вследствие того, что на нее оказывают влияние высшие учебные заведения, которые в сущности устроены чрезвычайно нелепо. Высказывая это, мы делаем минимум возможного, и уже за это нас не любят и относятся к нам враждебно. Но если уж мы действуем, мы должны сознавать, что призваны исходить из другой точки зрения.

11

Сегодня, например, на лекции по физиологии питания можно услышать: картофель содержит в себе столько-то углерода, столько-то кислорода и т.д.; в белке содержится столько-то углерода, столько-то водорода, столько-то кислорода, столько-то углекислоты; жир содержит в себе столько-то углекислоты и т.д.; употребляемые в пищу соли содержат такие-то химические элементы, – так что можно рассчитать, сколько человеку требуется углерода, сколько кислорода, сколько углекислоты. Сегодня таким образом строится учение о питании. Но это подобно тому, как если бы кто-то для того, чтобы узнать, как изготавливаются часы, как они функционируют, стал бы выяснять, каким образом добывается золото и как организуется его поставка часовщику. Поскольку принадлежностью часов является стекло, он выясняет, каким образом изготавливается стекло, а также способ его доставки часовщику. Часы состоят и из других частей. Он хочет ознакомиться со всеми частями, однако не стремится узнать о том, что делает с ними часовщик. Поэтому для того, чтобы ознакомиться с принципом работы часов, ему не хватит и вечности. Он, вероятно, многое будет знать о стекле, о стрелках, о крышке корпуса – но о самих часах он не будет знать ничего. Примерно столько же понимает в питании тот, кто сведущ в том, из каких химических элементов состоят жиры, из каких химических веществ состоят углеводы и т.д. Для того чтобы что-то понимать в питании, необходимо живое проникновение в то, например, что природа клубня картофеля родственна природе корня, что он представляет собой так называемое корневище. Существует большое различие между питанием частями растений, родственными корню, и питанием злаками, семенами. Дело не в том, сколько углеводов содержится в зерне и сколько в картофеле, а в том, что пища, приготовленная из семян, из зерен, перерабатывается в организме в области, распространяющейся вплоть до лимфатических сосудов. В переработанном состоянии она достигает нервной системы и питает то, что является материальной основой процесса мышления. Если же я ем картофель, который сродни корню, то как пищевой, так и лимфатический тракт оказываются не приспособленными к тому, чтобы довести картофель до той стадии, когда он может быть усвоен человеческим телом: эту работу выполняет средний мозг, и, питаясь картофелем, мы вменяем нашему среднему мозгу в обязанность его окончательное переваривание. Питаясь другими видами пищи, мы оставляем его в покое. Чем больше картофеля мы едим, тем больше работы по его перевариванию возлагается на средний мозг. Перегруженный перевариванием, средний мозг оказывается не в состоянии выполнять свои обязанности в отношении нервной системы: одушевлять мысли. Все мышление сдвигается в передний мозг, где оно становится интеллектуалистичным и даже анималистичным.

12

В данном случае речь идет не о том, сколько углеводов содержится в капусте, сколько – в картофеле, а сколько – в зернах ржи, для психологии питания это в сущности безразлично. Важно знать, как на самом деле действуют продукты питания в человеческом организме. И если мы стремимся к живому знанию о том, в чем нуждается человек, нам следует эмансипироваться от того, что не в состоянии привести к подлинному познанию человека.

13