Итак, человек чувствует, мыслит, выстраивает образы понятии, благодаря тому, что заключает в себе силы, распределенные по всему животному миру. Кто сознает это, тот совершенно иначе связан с мирозданием. Его воля и внутренние чувства живут иной жизнью. Он чувствует свое родство с природными царствами. Постепенно он начинает ощущать значение того, что в нас действует астральное, а не только эфирное. Если мы получаем не преобладающие в наше время абстрактные понятия, но, благодаря позитивным формам, испытываем живое внутреннее побуждение, а затем имеем дело с 14—15-летними молодыми людьми, то мы учимся их (молодых людей) наблюдать. Тогда благодаря тому, что мы внутренне воспринимаем, наши глаза и уши направляются на то, что в действительности происходит с находящимися перед нами 14—15-летними молодыми людьми. Если же в нас не живет это, если мы не пропитываем себя духовно-научным знанием таким образом, что оно переходит в нашу способность ощущения, то перед 14—15-летними молодыми людьми мы стоим — так говорили в дни моей юности — как баран перед новыми воротами.

20

Это то, что мы должны внести в наше образование, в нашу цивилизацию, в нашу науку, чтобы она наконец стала чем-то соответствующим реальности, а не просто суммой наименований, не просто номинализмом, чтобы она возжигала в нас нечто реальное. Благодаря этому мы сможем наблюдать человека. Я вовсе не имею в виду то, что мы должны ловко приступить к человеку и запротоколировать его особенности. Понимание человека придет к нам само собой. Мы получим представление о каждом ребенке, но его не нужно будет высказывать, ибо в нашей душе оно должно сохранять подвижность. Затем мы можем поднять его в наше сознание, и действовать в классе мы будем в соответствии с этими представлениями, живучими и преобразующимися в нас, подобно тому как в мыслеформах в нас живет весь животный мир. Только представьте себе, что мы знаем это, что мы отдаем себе ясный отчет в том, как лев пожирает ягненка, что все это стало достоянием нашего сознания. Мы можем поступать сообразно этому. Находясь в классе, мы действуем именно так. Если мы не исходим из такого знания, из такой науки, которые принимают в расчет только абстрактные понятия, абстрактные законы природы, а на то, о чем у нас идет речь, вообще не в состоянии направить взор. Совершенно очевидно, что, пока люди думают, что в космосе пылает гигантская газовая печь без стен, они не в состоянии подняться до лучшего познания человека.

21

Итак, мы должны произвести серьезное исследование совести, которое заключается в том, что мы говорим себе: если мы не прилагаем все силы к тому, чтобы пропитать духовной наукой жизнь наших инстинктов, наших чувств и ощущений, то ребенка в возрасте 14—15 лет мы понять не можем. Мы учимся понимать его, когда постоянно говорим себе: антропософия — это уже педагогика; то есть она становится педагогикой для того, кто в состоянии применить ее к воспитанию. И поскольку на повестке дня стоит педагогика, постольку нам нужно лишь извлекать из глубин наших душ то, что было заложено благодаря антропософии. Получив соответствующее направление, антропософская антропология становится педагогикой.

22

Вчера, тем, кому предстоит преподавать в 10-м классе, я сказал, что начинать следует с познания человека. При таком познании человека мы снова помещаем его во всем мироздании, человека с его телом, его душою и его духом. Будучи подлинными педагогами, в отношении всего в анатомии, всего в биологии, мы должны быть информированы о том, что именно было достигнуто в продолжение столетних бездуховных исследований. Но то должна быть просто справочная литература, и нам не следует упускать ни одной возможности присоединить к этой информации то, что мы черпаем из антропософии. Только так будет пролит свет предоставляемые этой информацией сведения. С научной литературой вы должны обходиться совершенно иначе, чем это обычно принято. Разумеется, вас будут упрекать в том, что вы задираете нос или в чем-то подобном. Но с этим им придется смириться. Им придется смириться с тем, что в сообщениях современной науки, в представлениях современной образованности вы будете видеть только информацию; подобно тому как древний грек, если бы он явился сегодня и ознакомился с положениями современной химии, вероятно, сказал бы: “Я нахожу здесь подробности в отношении того, что мне известно о природе сухой и холодной земли, о ее влиянии на растения. Интересно изучить ее детально. Но вы ничего не знаете о совокупности действующих сил, вам известна только одна четверть целого”. Мы снова должны прийти к такому знанию, которое переходило бы в ощущение, чувство и волю, которое пропитывало бы всего человека, которое бы на душевном и духовном уровне было подобно крови на уровне телесном; тогда мы изменимся как люди и сделаемся подлинными учителями. С миссией учителя несовместим тот человеческий автоматизм, который развился благодаря изобретению всевозможных “парниковых” педагогик. Теперь принялись за эксперименты и хотят вывести новые понятия. Экспериментируют с памятью, экспериментируют с волей, даже с мышлением. Это — милые забавы, из которых, несомненно, что-нибудь да получится. Речь идет не о том, что мы должны противиться этим играм, но о том, что мы должны бороться с обусловленным ими сужением сознания.

23