Итак, вы видите, что мои усилия направлены на то, чтобы, достичь такого прозрения в существо человека, — а значит, и в существо растущего ребенка, — благодаря которому станет возможным практически воспользоваться тем, что необходимо иметь, когда стоит задача посредством искусства педагогики действительно плодотворным образом подготовить человека для жизни. Вы видите, что на поставленный мною в лекции вопрос уже дан хотя бы частичный ответ. Для современных педагогов это, я полагаю, вопрос первостепенной важности. Он заключается в следующем. Чем объяснить, что, обладая выдающейся научной педагогикой, то есть тем, что перешло к нам из принципов выдающихся педагогических гениев, мы тем не менее от самого широкого круга лиц слышим справедливую критику в адрес педагогического искусства, критику применения этой педагогической науки на деле? Объяснение заключается в том, что из принципов, как бы силой интуиции данных педагогическим гениям, извлекаются лишь абстрактные соображения; это собрание принципов, которыми за последнее время столь пропиталось наше мировоззрение, эта педагогическая наука не сумели составить действительного представления о природе человека. Из естествознания, при его современной постановке — не следовало бы недооценивать его больших успехов, его впечатляющего триумфа — не может быть непосредственно выведено педагогическое искусство. Поэтому необходимо подходить к существу развивающегося человека с совершенно другой точки зрения. Во всяком случае, можно сказать, что естествознание, сформулировавшее понятие о противоположности между внешне-телесным и духовно-душевным, не оказало никакой поддержки, никакой помощи этим выдающимся педагогическим принципам и что поэтому эти выдающиеся педагогические принципы до сего времени лишь инстинктивно применялись наиболее одаренными педагогами.

1

Само собой разумеется, что люди вроде Песталоцци и Дистервега силою могучего педагогического инстинкта развивали также и инстинктивное познание человека. Но мы живем в такое время, когда культура больше не может опираться на инстинкт. Исходить из инстинкта было более или менее оправданно при прежних патриархальных социальных формах — в наше время все должно становиться сознательным. И таким же сознательным должно стать знание о человеке. Это, однако, осуществимо лишь при более тесной связи воззрений на природу человека с самим образом действия, с практикой. При помощи того, что говорит нам естествознание о физиологии и биологии человека, мы не можем непосредственно создавать педагогические правила, мы не можем непосредственно определить, где имеет место незначительная одаренность, где одаренность больше в том или ином направлении и как с этой одаренностью поступать.

2

Чтобы все это стало реальностью, необходимо знание о человеке, отличающееся от того, которое проистекает из современного естествознания. Я уже указал на нечто из того, что должно быть положено в основу такого знания о человеке, со многим еще предстоит познакомиться. Прежде всего я хотел бы отметить, что в эпоху материализма мы все меньше и меньше оказываемся в состоянии — я охарактеризовал это уже с различных точек зрения — действительно понимать физическую организацию человека.

3

С другой стороны, мы пришли к тому, что, пожалуй, имеем в своем распоряжении лишь единственное средство для того, чтобы подойти к человеку, — речь. Что же касается так называемого наглядного обучения, то мы еще увидим, что, хотя в некоторых областях преподавания и воспитания оно представляет собой несомненное благо, это не должно переходить в однобокость. Также следовало бы спросить себя, является ли речь средством к установлению взаимопонимания с ребенком, средством действительно подойти к его существу. На этот вопрос мы можем получить ответ, если постараемся еще глубже проникнуть в существо ребенка.

4

Я хотел бы обратить ваше внимание на следующее. У каждого, кто пытается посредством того, что написано в педагогических руководствах или учебниках психологии, составить себе представление об организации человека, дабы сообразовать педагогическое искусство с естественнонаучными принципами, у него, не правда ли, складывается такое впечатление, что человеческая организация — это совокупность твердо оформленных частей? Представим себе следующее. Вот человеческий организм: внутри черепной коробки помещается твердый головной мозг или по крайней мере полу-твердый головной мозг; затем, другие органы — печень, легкие и так далее. При поверхностном подходе, разглядывая таблицы или при непосредственном рассмотрении, составляют себе представление, будто эти четкие контуры, четкие очертания отдельных органов являются единственным, что организует человека. Однако я просил бы вас не упускать из виду, что человек не менее чем на восемьдесят процентов состоит из жидкости и, следовательно, лишь в незначительной степени заключает в себе твердое. Таким образом, можно ли вообще в данном случае говорить о реальном описании организации человека, если, согласно этому описанию, отдельные органы обладают четкими контурами.  Человек — это жидкостная колонна. Кроме того, человек содержит в себе также и газ. Все это весьма и весьма мало имеют в виду. Нервную систему, например, описывают так, будто имеют дело с более или менее твердыми волокнами, или, в лучшем случае, твердому здесь дозволяется переходить в мягкое. Вовсе не сознают, что она повсеместно помещена в жидкостный или в газообразный элемент, воздушный элемент, который проявляет себя в организме в форме вибраций, ритмических движений. Кто осознает, что человек представляет собой жидкостную колонну (я сейчас не принимаю во внимание газообразного), кто осознает, например, что головной мозг помещается в мозговой жидкости, кто осознает, насколько жизнь наших органов связана с описанным мной вчера процессом колебания уровня мозговой жидкости в зависимости от вдоха и выдоха, тот не просто осознает параллелизм некоторых органических процессов и духовно-душевных фактов, но он должен будет составить себе следующее представление. Когда я думаю, когда во мне живут чувства, когда действует моя воля, в это время непрестанно происходит разложение пребывающих в движении жидкостных, оформившихся в жидкостную структуру составных частей организма. Следовало бы спросить себя: почему, например, процесс представления ставится в связь лишь с некоторыми вибрациями или подобными им явлениями в нервных волокнах? Почему не поставить его в связь с вибрациями в жидкостных составных частях организма? Материалистической эпохой естествознания этот вопрос вообще не был выдвинут. Для целей же, которые в настоящий момент преследует общепринятое естествознание, вполне достаточно того, что уже выдвинуто. Потому что, видите ли, достижения современного естествознания заключаются в его практических технических результатах, в обращении с твердым и жидким, поскольку речь идет о жидкости во внешнем пространстве, а также — газообразным, например в паровом технике, где с ним имеют дело тоже во внешнем пространстве.

5

Когда данные естествознания употребляются для нужд обращенной на неорганическое техники, бывает необходимо сообразовываться с тем, как это на самом деле «работает». Естествознание в эпоху материализма столь многого достигло в данной области именно потому, что оно на каждом шагу должно соответствовать технике. Подумайте, ведь если кто-нибудь построит железнодорожный мост, исходя из неправильных принципов механики, это тотчас скажется в том, что мост обрушится, когда вместо одного локомотива по нему проедут два! Такие несчастные случаи известны. Практика корректирует ложные принципы.

6

Чем более мы углубляемся в принципы, которые не корректирует неорганическое техническое, тем менее имеет место обратное воздействие практики на теорию. Я хотел бы обратить внимание только на то, что ведь медицина находится совсем в другом положении, чем техника неорганического мира. В случаях, подобных примеру с железнодорожным мостом, вы имеете возможность быстро оценить, к чему ведут манипуляции с ложными научными принципами. Сегодня, когда перед врачом стоит больной, обычно бывает невозможно определить, — для этого совсем нет средств, ибо естествознание не получило духовно-научной ориентации, — невозможно определить, что, собственно, необходимо сделать для всестороннего здоровья этого человека. Здесь все обстоит иначе, здесь невозможно просто корректировать практикой теоретические представления. Далее, — простите мне это примечание, но я считаю, что для педагогов оно важно, ведь для педагогов важна жизнь в целом, — проследив обращение с принципами, скажем, в области юриспруденции или экономики, вы увидите, сколь бессилен сегодня контроль практики. Согласно закону, правильно то, что исходит от официальной юриспруденции. Таков обычаи во всех странах. О том, чтобы эти вещи получали подтверждение со стороны действительного познания человека, сегодня столь же мало речи, как и во времена Гете, поставившего в своем «Фаусте» вопрос о праве, которое вместе с нами родилось.

7

И наконец, у людей нет никакой потребности составить себе представление о том, в каком соответствии находятся применяемые нами к молодому поколению превосходные принципы с тем, что из этого получается. Здесь — как я делал это уже в других местах — я хотел бы обратить ваше внимание на следующее. Сегодня до нас доходят известия о происходящих на востоке Европы, в России, ужасных социальных потрясениях. Вы ужасаетесь каждый раз, получая известия о том, что совершается под влиянием теории Троцкого и Ленина. При этом, собственно говоря, люди думают лишь о том, что происходит сегодня. А что получится из происходящего сегодня через двадцать — двадцать пять лет, какое варварство воспоследует, — об этом не могут составить себе никакого представления. Но задача педагога в том и состоит, чтобы наблюдать становление человечества в развитии.

8

Теперь об одной странности. Видите ли, в Цюрихе в свое время преподавал философию один весьма добропорядочный буржуазный философ — Авенариус. Несколько позднее ее преподавали ученик Фогта Эрнст Мах и философ Адлер. Тот самый Адлер, который потом стрелял в австрийского министра Штюргка. Ну, об Адлере, вероятно, нельзя было бы сказать, что он был такой же добропорядочный, как Авенариус; но Авенариус был добропорядочный буржуазный господин. Однако он декларировал такую философию, такое мировоззрение, какие только возможно было по тем временам декларировать, исходя из материализма. И если вы сегодня станете разузнавать, что представляет собой «государственная философии» большевизма, то окажется, что это философия Авенариуса! Спустя два поколения то, что преподавалось в Цюрихе как добропорядочная философия, стало непосредственно перенесенной в практику большевизма теорией.

9

На эту связь во времени не обращают совсем никакого внимания, потому что вовсе не представляют себе, что происходит, когда мировоззрение одного поколения наследуется другим, следующим за ним поколением, а затем еще следующим поколением, — я имею в виду не просто физическое наследование. Добропорядочный буржуазный Авенариус обучал философии, которая в относительно короткое время фактически должна привести Европу к варварству. Дело в том, что для того, чтобы уяснить значение для человеческого развития того или иного мировоззрения, недостаточно исходить просто из абстрактных идей — необходимо вникнуть в то, как воздействует данное мировоззрение. Представлять себе, чем обернется через двадцать, двадцать пять, тридцать лет происходящее теперь в классной комнате — неотъемлемый долг всякой педагогики. Ибо перед всякой педагогикой стоит задача сознательного участия в развитии человечества. Однако это невыполнимо без настоящего познания существа человека, такого познания существа человека, которое должно быть обеспечено обновленным духовной наукой естествознанием. Обновленное духовной наукой естествознание будет содержать не измышления, — его содержанием станет основательное знание материального организма человека как физического носителя душевной и духовной жизни.

10

Я хочу сегодня обратиться к одному важному явлению душевной жизни. Оно хорошо вам известно и особенно важно для нас на нашем пути к подлинной педагогике. Оно заключается в том, что, после того как мы, будучи детьми, достигаем известного возраста, переработанный нами материал представлений становится материалом памяти, материалом воспоминаний. Вы знаете, что при нормальной душевной жизни представления, возникшие в результате чувственных впечатлений или благодаря способности суждения, должны правильно преобразовываться, что они должны запечатлеваться памятью. Говоря абстрактно, мы как будто достаем из души то, что мы пережили в представлениях в связи со внешним миром или в общении с другими людьми. Мы снова возвращаем это в сознание. Как же это происходит?

11

Все больше и больше общепринятая точка зрения склоняется к тому, чтобы этот процесс рассматривать односторонне абстрактно, как чисто душевный процесс. Задаются вопросом: что происходит с нашими представлениями, когда они усваиваются душой? Как совершается этот процесс? Изучить этот процесс возможно, лишь интимно познакомившись с взаимосвязью между душевно-духовным и телесно-физическим. Ну конечно, наверное, существуют идеалисты, которые говорят: «Да ведь эта духовная наука, по сути, вполне материалистична, она повсюду ссылается на физические органы». Однако так считать было бы величайшим заблуждением. Напротив, духовная наука раскрывает огромное значение душевного для построения органов. В душевном она видит силу, способную на значительно большее, нежели просто работа с абстракциями, она видит в душевном силу, созидающую органы; так что она апеллирует преимущественно к душевному, когда в детском возрасте после рождения еще продолжается работа над построением органов.

12

Первый шаг к действительно разумному рассмотрению душевно-физической жизни предложен Гете в его учении о цвете, — в этом столь недооцененном гетевском учении о цвете, о котором стоит лишь положительно отозваться, как тотчас угодишь в дилетанты, но на которое — я надеюсь — в скором времени физики будут смотреть иными глазами, чем сегодня. Теперь же в мои намерения не входит отдавать должное гетевскому учению о цвете; я хотел бы только указать на ту прекрасную главу, в которой Гете в начале книги говорит о физиологических цветах, а также на другую прекрасную главу, в которой он, уже ближе к концу, говорит о чувственно-нравственном действии цвета. Средняя часть — это как раз то, что обжалуют физики. Начало и конец — еще и сегодня им уделяется больше внимания со стороны художественно одаренных натур, которые легче находят подход к таким вещам. Но и для научного обоснования педагогики необходимо также извлечь пользу из того, как Гете рассматривал мир цвета.

13

Вначале Гете совершенно особенным образом подходит к совершающемуся между органом зрения и внешним миром живому взаимодействию. Это живое взаимодействие продолжается и после того, как глаз перестал экспонировать вовне какой-нибудь цвет. Гете совершенно особенным образом говорит о после-образах, возникающих вследствие непосредственных восприятии. Всем вам известны эти после-образы, возникающие в органах чувств, и в частности в глазу. Достаточно некоторое время просто смотреть, скажем, на зеленую поверхность, а затем с этой четко очерченной зеленой поверхности перевести взгляд на белое, чтобы увидеть ту же самую поверхность субъективно красной. Некоторое время орган испытывает последействие того, что воздействовало на него из внешнего мира.

14

Видите ли, при этом в органе чувств протекает элементарный процесс. В то время как орган чувств воспринимает предметы или события внешнего мира, в нем что-то происходит, затем в нем происходит еще нечто, затем все затухает. Однако уже при внешнем рассмотрении можно заметить известное сходство между тем, что в течение непродолжительного времени разыгрывается в органе чувств, и тем, что действует в человеческом организме как способность воспоминания, как память. Как красное являет собой скоропреходящий отзвук зеленого, так вызываемое в памяти представление является отзвуком непосредственно пережитого представления; различны при этом соотношения во времени.

15

Но есть и другое различие. Понять его помогает различие соотношений во времени. Когда мы экспонируем глазом какой-нибудь цвет, а затем испытываем последействие, то это представляет собой нечто совершенно частное: последействие происходит в одном единственном, находящемся на периферии организма органе. Когда же из глубины памяти поднимается представление, воспроизводящее событие многолетней давности, то в этом участвует — это можно ощутить, это очевидно — весь человек; тогда имеет место воздействие, в котором участвует весь человек.

16

Что совершается тогда внутри человека? Это можно понять, лишь близко познакомившись с одним протекающим в организме процессом, — я уже указывал на него в начале сегодняшней лекции. Здесь я хотел бы также обратить ваше внимание на то, что современным естествознанием совершенно ложно освещается роль и задача сердца в организме человека. Сердце сегодня представляют своего рода насосом, перекачивающим в организме кровь. Деятельности сердца приписывается все, что связано с циркуляцией крови. То, что это противоречит эмбриологии, то, что это противоречит тонкому наблюдению над сердечными толчками, с этим сегодня вообще не желают считаться. Собственно говоря, очень немногие люди — как, например, выдающийся врач Карл Шмидт, еще в восьмидесятых годах прошлого столетия написавший посвященный этому трактат, и судебный медик Мориц Бенедикт — обратили внимание на эти вещи; но все это на недостаточном уровне. Очень немногие отдают себе отчет в том, что движение сердца является следствием движения крови, что движение крови само по себе есть элементарный жизненный процесс, что сердце не перекачивает, но что оно само испытывает воздействие живого движения крови. Сердце представляет собой не что иное, как орган, приводящий в соответствие два круга кровообращения, верхний и нижний. Кровь — это не мертвая, подобно воде перекачиваемая жидкость, но, обладая внутренней жизнью, она сама приходит в движение и сообщает его сердцу, которое своим движением лишь отражает движение крови. И как можно сказать, что существует параллелизм между более или менее твердыми органами и душевными процессами, точно так же — вчера мы об этом говорили — существует параллелизм между движением крови и душевными процессами.

17

В чем же состоит задача сердца по отношению к душевному? Если под влиянием правильного естествознания мы примем, что кровь обладает самостоятельным живым движением, а движение сердца, вся его деятельность, является лишь следствием кровообращения, оно лишь вставлено в живое кровообращение, — то какова же в таком случае задача сердца?

18

Непредвзятому наблюдению открывается, что, когда глаз экспонирует внешний мир, имеет место восприятие, за которым следует быстро исчезающий послеобраз. Поскольку внутри нас существует внутренний мир, он связан с кровообращением. Он связан также со многим другим, но сейчас речь идет о кровообращении. Подумайте, испытывая чувство стыда, мы краснеем; каждому известно, что в таком случае кровь устремляется к периферии; испытывая страх, мы бледнеем: кровь устремляется к центру. Так же как в таких крайних случаях, — и это может быть изучено на различных примерах: копенгагенский физиолог Карл Георг Ланге провел выдающиеся исследования по взаимосвязям между протекающими в организме процессами, в частности между движением крови и душевными процессами, — как в особых случаях наблюдается влияние на кровообращение сильных переживаний — страха, стыда, так и нормальная душевная жизнь постоянно влияет на кровообращение. Жизнь наших внутренних чувств постоянно активна. Она нарушает нормальный ход кровообращения лишь в том случае, когда сама впадает в ту или иную крайность. Но мы чувствуем так же непрестанно, как непрестанно дышим; как непрестанно циркулирует кровь, так непрестанно мы чувствуем, — и вы увидите, когда мы дольше проследим эти процессы, что мы чувствуем также и во сне.

19

То, что циркулирует в крови, является внешним телесным выражением нашей внутренней жизни чувств. Она, в свою очередь, связана с жизнью представлений. Далее, то, что из душевной жизни переходит в наши циркуляционные процессы, — все это живет в колебаниях сердца. По выражению Гете, глаз — это живой в самом себе орган, — сердце — это также живой в самом себе орган. Его задача не ограничивается кровообращением, оно имеет огромное значение для всего организма. В то время, когда глаз направлен на восприятие света, сердце непрестанно совершает небольшие колебания, при которых кровь перемещается под воздействием впечатлений внутренней жизни чувств и связанной с ней жизни представлений. Все снова и снова в характер своих колебаний сердце воспринимает то, что происходит во внутренней жизни чувств и в связанной с ней жизни представлений. И сердце является тем органом, который соучаствует при переживании воспоминаний. Все органы, причастные обращению жидкостей в организме, — как почки связаны с потоком выделений, как печень связана с пищеварительным током, — все эти органы причастны совместным колебаниям во внутренней жизни чувств и в циркуляционных процессах, а также в жизни воли и в обмене веществ. И так же как в глазу выступает после-образ, так из всего человека дифференцированно, специфицированно в воспоминании выступает то, что мы пережили во внешнем мире. Человек в целом представляет собой резонирующий орган, и в действительности задача органов — о которых обычно говорится только, что в физическом отношении они расположены один возле другого — состоит в том, чтобы перерабатывать и сохранять духовно-душевные переживания. Мы вскоре убедимся, что материалистическим такое воззрение может лишь показаться, мы увидим, что оно ведет к подлинному познанию человека как духовного существа. И уже сегодня, следуя за ходом моего изложения, вы сможете убедиться, что благодаря такому воззрению достигается другое понимание всего человека; другое в сравнении с тем, что развивает современное материалистическое естествознание, располагая отдельные органы один возле другого и приписывая им материалистические и механические функции, изображая, например, сердце насосом, — хотя ему вовсе не присуще быть насосом. Духовно-научное воззрение показывает, что человек — это тело, душа и дух, и лишь теоретически мы рассматриваем его с трех точек зрения: с точки зрения тела, с точки зрения души и с точки зрения духа. В действительности тело, душа и дух в человеке всегда взаимосвязаны.

20

Ознакомьтесь с данными современной эмбриологии. Сердце постепенно формируется в органах кровообращения, в системе кровеносных сосудов. Дело обстоит не так, что сначала является сердце, и уже от него развиваются органы кровообращения, но, напротив, сначала идет созидание кровообращения, а затем уже возникает сердце, как результат формирования зародыша! Что все происходит именно так, как я описываю, вы можете узнать из эмбриологии. Таким образом, средствами духовной науки мы стремимся печень рассматривать не просто как печень, селезенку рассматривать не просто как селезенку, предстающую нашему взору при анатомировании трупа, но мы стремимся ответить на вопрос: какое значение эти органы имеют для духовно-душевной жизни? Ведь мы не станем рассматривать глаз просто как физический инструмент, тем более мы не должны рассматривать другие органы просто как физические инструменты. Печень — это не только орган пищеварения, она весьма и весьма важна именно для духовной жизни человека. Я еще буду подробнее говорить об этом, а сегодня мне хотелось лишь охарактеризовать метод рассмотрения и то направление, которому он соответствует.

21

Подчас сама речь вносит ясность в подобные вещи. Видите ли, люди древности, обладавшие еще первобытной мудростью, не имели обыкновения рассматривать вещи столь абстрактно, как мы «Ипохондрия», подчревная хрящеватость, — причина этой явно душевной аномалии находится в области живота, что и отразилось в наименовании. В английском языке, стоящем по сравнению со среднеевропейскими языками на отчасти более ранней ступени, употребляется слово «сплин»: когда говорят о сплине, имеют ведь в виду нечто душевное. Однако «сплин» — это также и селезенка, и на то существуют веские физиологические основания, ибо селезенка весьма причастна душевному сплину. Об этом мы еще будем говорить особо. Ныне подобные вещи почти полностью утрачены. Знание о материальных органах человека оказалось недоступным именно для материализма. Как вообще можно говорить о каком бы то ни было подходе к человеку, когда не видят того, что он представляет собой физически, — а он каждой своей частью происходит из духовно-душевного; так что нет ничего физического, что не являлось бы откровением духовно-душевного!

22

Правильное воззрение на физическое является необходимостью, если мы хотим иметь по-настоящему обоснованную педагогику. Видите ли, когда я здесь так говорю обо всем этом, может легко возникнуть предубеждение; кто-нибудь, пожалуй скажет: этот человек хочет ниспровергнуть все, что с таким тяжелым трудом было завоевано наукой. Можете быть уверены, что это делается не с легким сердцем. Сегодня вообще много удобнее подпевать привычному, нежели, исходя из подлинного познания, сопротивляться известным вещам, понимая, что это необходимо для подлинного культурного обновления нашего пропитанного декадансом времени. Мне и самому было бы много проще читать лекции о вполне, непреложных в своей области данных современного естествознания, чем сопротивляться нм там, где идет речь о познании человека.

23

С одной стороны, такое сопротивление необходимо, когда обращают взор на физическую телесность, а с другой стороны, оно необходимо также и тогда, когда обращают взор на процессы общения. В сущности, воспитание и преподавание представляют собой особые формы общения людей. В отношении жизни человека мы должны проводить различие между периодом до смены зубов и следующим периодом, до наступления половой зрелости, и я постараюсь описать вам, сколь различные силы действуют в эти эпохи. Здесь речь идет о совершенно различных переживаниях.  Вследствие того что в ходе первого семилетия силы представления вызывают отвердевание тела, кульминацией чего становится смена зубов на седьмом году жизни, для ребенка в это время важнейшим средством коммуникации с окружающими людьми является принцип подражания. Все, что ребенок совершает в период до смены зубов, он совершает из принципа подражания. В этом возрасте бесконечно важным оказывается происходящее в окружении ребенка, ибо ребенок просто подражает. А подражание связано с теми силами в человеке, которые способствуют появлению вторых зубов. Это — те же самые силы, и мы видели, что это силы представления. Силы представления суть также формирующие силы. Они действуют у ребенка через принцип подражания. Подумайте, что откроется нам, если мы увидим это не просто рассудком, не просто интеллектуально, но всем своим существом, всею душой, если мы будем обладать для этого универсальной полнотой понимания! Для нас станет очевидным: когда мы что-либо делаем в присутствии ребенка, не достигшего семи лет, мы не можем это делать просто для самих себя, но наше действие непременно переходит в ребенка и продолжается в нем. Я не один на один с тем, что я делаю, и с тем, что действует как моя воля и мое чувство; я не один на один с моим мышлением или представлением, — они действуют как неподдающиеся учету факторы. Точно так же как не могут составить себе представления о взаимосвязи духовно-душевного и органов тела, не могут составить себе представления и о реально действующей между людьми силе — духовно-душевном.

24

В период от смены зубов до наступления половой зрелости жизнь воли изменяется так, что у мальчиков мы можем наблюдать это в мутации голоса; о том, как это иначе выражается у девочек, мы еще будем говорить. То, что в школьном возрасте действует в ребенке, предстает нам связанным с волей, переходящим из воли в тело и стремящимся обосноваться в теле. В это время основным является уже не принцип подражания, — хотя, как мы увидим, он сохраняет свое педагогическое значение вплоть до девяти лет и должен быть отражен в учебном плане, — тогда действует уже не просто принцип подражания, но выступает другой принцип — принцип авторитета. Если, будучи учителем ребенка в возрасте от семи до четырнадцати-пятнадцати лет, я не представляю собой для него авторитета, для его духовно-душевного существа это значит то же самое, как если бы в физическом отношении я лишил его нескольких пальцев или руки и он не мог бы вполне проявлять себя телесно. Переживание подлинного авторитета в лице находящегося рядом взрослого, учителя, воспитателя, это нечто такое, потребность к чему исходит из самых глубин существа ребенка.

25

Здесь для нас выступает то, благодаря чему мы можем договориться с ребенком помимо слов: функция любви в преподавании и воспитании. Наше право влиять на ребенка посредством авторитета, превращение авторитета в действующую как нечто само собой разумеющееся силу, принадлежит к неподдающимся учету факторам воспитания. Но наш авторитет не будет такой плодотворной силой, если мы не проникнемся всей душой тем, что должны нести ребенку. Когда, будучи учителями или воспитателями, мы лишь сухо и рассудочно излагаем наши знания, когда мы преподаем или воспитываем просто по долгу службы, мы оказываем на ребенка совсем другое воздействие, чем когда мы относимся с теплом и воодушевлением к тому, что должны ему сообщить. Когда мы полностью отдаемся нашей области знаний и совершенно отождествляемся с ней, тогда благодаря нашей любви из души действует то, что, подобно речи и наглядному обучению, также является средством общения. Это — неподдающиеся учету факторы, постичь точное значение которых мы сможем при помощи оплодотворенного духовной наукой педагогического знания.

26

Мы продолжим разговор об этом завтра. В следующих лекциях будут в особенности обсуждаться те вопросы, которые сегодня были вами мне предложены в письменной форме. Ибо как раз то, о чем я говорил вчера, должно быть прояснено и учтено во взаимосвязи, например, с биогенетическим принципом Геккеля, — это стоит в одном из вопросов. Именно в связи с подобного рода освещением проблем педагогики материалистический образ мыслей того времени испытал большие затруднения. Я надеюсь, что в ходе дальнейшего изложения на эти вещи будет пролит надлежащий свет.

27