Др. Штейнер (в ответ на вопрос о том, почему диалектную речь зачастую считают чем-то неполноценным по сравнению с литературным языком).

Это совсем не такой простой вопрос, как может показаться на первый взгляд...
Разумеется, нормативный язык, представляющий собой не что иное, как один из диалектов, в силу различных причин достигший определенного господства, обычно считают чем-то более благородным просто вследствие дурной привычки. Я сам, будучи австрийцем, принужден был немало бороться в этой сфере. Мы, австрийцы, пользуясь нашим диалектом, говорим грамматически и синтаксически правильно; у нас, так же как и в швейцарском наречии, есть некоторые изменения. В мои юные годы в школах бытовало правило — не говорить на диалекте. Следствием этого было лишь то, что мы научились пресловутому австрийскому школьному языку. В Австрии есть диалекты, нормативный язык, а кроме того, еще и школьная литературная речь. Отличительной особенностью этой последней является то, что долгие гласные выговариваются как краткие, а краткие — как долгие. Я потратил действительно очень много времени на то, чтобы освободиться от навыков школьного австрийского произношения; но и поныне вы можете иногда заметить у меня их остатки.
Не знаю, может быть, теперь что-то изменилось, но тогда исковерканный суррогат языка предпочитали диалекту, хотя в нем и не было никаких ошибок.
Я думаю, что такое положение не изменится до тех пор, пока педагоги не осознают, чем на самом деле для воспитания является внешний, интеллектуальный подход. В обществе диалект станут уважать лишь тогда, когда к нему начнут уважительно относиться в школе. Очень многие люди отказываются от швейцарского диалекта немецкого языка только потому, что к нему пренебрежительно относятся в учебных заведениях.

1

Др. Штейнер (в ответ на вопрос, почему немецкий язык — в сравнении с языками других великих культур — раньше утратил связи с иностранными языками).

Это связано с тем, что нормативный немецкий стоит в ином отношении к диалектной речи, чем другие нормативные языки. Немецкий опередил другие языки по части преобразования звуков. Не правда ли, существует закон преобразования (сдвига) звуков, и мы можем видеть, что английский язык, например, в смысле этого закона, задержался на более ранней стадии, через которую немецкий уже прошел. Параллельно трансформации элементов языка, о которой говорит закон сдвига звуков, сам язык становится более абстрактным. В немецком языке — в верхненемецком уже с пятого-шестого столетий — мы получили возможность совершенно иначе, чем в других языках, закреплять в словах абстрактные идеи и понятия. Согласиться с этим можно, разумеется, лишь при беспристрастном рассмотрении. Если вы захотите, например, перевести на английский или французский немецкого философа, то окажется, что правильным образом это сделать невозможно. Немецкий язык располагает еще чем-то, что было развито уже после абстрагирования. Благодаря этому — именно с абстрактным он может обращаться наиболее совершенным образом. Немецкие диалекты, которые куда легче усваивают иноязычные включения, способны к этому, я бы сказал, вследствие присущей им социальности, — о которой мы также скажем несколько слов. Но нормативный немецкий с огромным трудом приспосабливается к иностранным языкам. Он прошел через процесс абстрагирования, и для его слов нелегко находить эквиваленты в других языках.
Можно только удивляться тому, насколько всякий диалект чувствует себя свободнее в отношении иностранного, то есть иноязычного. Чужеродные слова присутствуют в них в полном согласии с основной лексикой. Я мог бы привести этому огромное количество примеров. Приняв, по социальным мотивам, в свой состав новое слово, диалект преобразует, перерабатывает его и делает своим собственным.
Нормативная немецкая речь поистине пребывает в изоляции. И сейчас ей угрожает опасность сделаться для европейской жизни своего рода мертвым языком, как это произошло с латынью. Это — нечто такое, чего люди пока еще себе не уяснили. Данный язык формировался в особых исторических обстоятельствах, и специфика его обусловлена отчасти самой историей Европы. Другие языки повсюду встречаются с тем, что в иноязычном соответствует их собственной природе. Они и именуют это таким же образом. А немцы извлекли из своего языка столь многое, давая наименования, так сказать, с одинокой вершины, что перед лицом других языковых традиций они не в состоянии отказаться от своих собственных слов, ибо им не находится эквивалентов. Если вы попытаетесь любую обыденную мысль, выраженную по-английски, передать такими же словами по-немецки, то это вам не удастся, так как они не будут правильно отражать того, что вы хотели сказать. Мы, немцы, в своем языке, являемся скульпторами, ваятелями. Мы образуем слово «Kopf» (голова). Да, это то, что взято из формы. И когда мы говорим «Kohlkopf» (кочан капусты), мы тем самым также подразумеваем определенную форму. Мы образуем слово «Fuss» (нога), и оно восходит к слову «Furche» (борозда), борозда, которую мы оставляем за собой при ходьбе. Но возьмите итальянское слово «testa» (голова) — оно восходит к латинскому слову «testari» — «свидетельствовать», и, значит, образовано из деятельности. Романские языки развились из совершенно других подоснов, чем немецкий язык. Поэтому так трудно бывает ту же самую вещь как-нибудь обозначить, пользуясь нормативным немецким. Значительно легче было бы это сделать на диалекте. То, что связано с социальной жизнью, всегда непросто. В том-то и дело.

2