Теперь я хотел бы, прежде чем двинуться дальше, остановиться на некоторых расхожих представлениях, которые могли бы ввести вас в заблуждение. Много, много дров было наломано прежними методами обучения чтению и письму. Но особенно много вреда про­истекло от форм обучения родному языку – грамматике, синтаксису и т.д., и, пожалуй, найдется немного людей, которые бы без содрогания вспоминали о том, каким образом им приходилось учить грамматику или синтаксис. И их чувства вполне обоснованны. Только не следует из этого заключать, что в изучении грамматики нет никакого проку и его следует совершенно устранить. Такой вывод был бы совершенно неправилен. В поисках истины кое-кто, конечно, бросится из одной крайности в другую и скажет: "Долой грамматику, будем просто учить ребенка читать, кладя перед ним тексты, и научим его читать и писать без всякой грамматики!" Причем к таким идеям толкнет как раз школьный страх. Но изучение грамматики далеко не бесполезно, особенно в наше время, и вот по какой причине.

14

Что мы, собственно, делаем, когда поднимаем неосознанную речь до грамматики? Мы подвигаем нашего питомца к тому, чтобы под­нять речь в сознание; мы вовсе не стремимся педантично преподать ему грамматику, мы стремимся поднять до сферы сознания то, что в противном случае совершается бессознательно. В жизни человек бессознательно или полубессознательно контактирует с внешним миром по законам грамматики. Грамматика учит, например, что есть имена существительные. Существительные являются обозначениями предметов, предметов, которые, в известном смысле, в законченном виде явлены в пространстве. Встреча с такими предметами в жизни имеет для нас немалое значение. Во всем, что выражается существительными, мы осознаем свою человеческую самостоятельность. Благодаря тому, что мы учимся обозначать вещи именами существительными, мы обособляем себя от, внешнего мира. Если мы говорим "стол" или "стул" то имеем в виду, что обособляем себя от названного предмета: мы – здесь, стол и стул – там. Совсем иначе обстоит дело с прилагательными. Когда я говорю "стул синий", то выражаю этим нечто, что соединяет меня со стулом. Свойство, которое я воспринимаю, объединяет меня со стулом. Когда я обозначаю предмет существительным, я обособляюсь от него; когда я произношу прилагательное, я снова соединяюсь с ним. То, как мы осознаем предметы, вполне проявлено в нашей речи, в обращении, и это нужно понимать. Если я произношу глагол: "Человек пишет", то мое «я» – я сам не только соединяюсь с существом, к которому относится этот глагол, но и включаюсь в то действие, которое физически совершает другой. Когда я произношу глагол, я связываю мое «я» с физическим телом другого. Слыша глаголы, мы в действительности всегда соучаствуем в некоем действии. Причем соучаствуем прежде всего самым духовным в нас, другое дело, что это духовное подавляет всякое внешнее проявление своего соучастия. Эвритмия выносит эту деятельность «я» во внешний мир. Когда один человек говорит, другой слушает, соучаствуя своим «я» тому, что физически живет а звуках. Но внешне это не проявляется. Таким образом, «я» все время занято эвритмией. Эвритмия же как таковая – это не что иное, как видимое слушание. Слушая, вы постоянно эвритмизируете, эвритмизируя, вы только делаете видимым то, что невидимо в слушании. Эвритмия – это откровение внутренней деятельности слушающего человека. Она не есть нечто произвольное, она в действительности есть откровение внутренней деятельности слушающего человека. Внутренне люди сегодня ужасно неряшливы, поэтому ужасно и их слушание. Подлинное слушание возвышает вашу обычно хаотическую внутреннюю деятельность до подлинной эвритмии. Эвритмия научит людей слушать, чего сегодня они как раз не умеют. На своих теперешних лекциях я сделал удивительное открытие. Например, в ходе дискуссии выступают ораторы. Но по их речам очень скоро замечаешь, что они вовсе и не услышали всей лекции, даже в буквальном, физическом смысле, а услышали только ее опреде­ленные фрагменты. Подобное явление характерно особенно в нынешнюю эпоху. Так, кто-нибудь вступает в дискуссию и сыплет привычными, за десятилетия уже затверженными истинами. Или наоборот, оратор выступает в социалистически настроенной аудитории, но присутствующие слышат только то, что они десятилетиями слышали от своих агитаторов, другого они не слышат просто даже физически. Порой они наивно откровенны: "Доктор Штейнер говорит прекрасные вещи, но – ничего нового!" Люди настолько закоснели, что они пропускают мимо ушей все, кроме того, что вбито в них в течение десяти­летий. Люди разучились слушать и в будущем будут слушать все хуже и хуже, если только подлинное слушание не будет снова пробуждено эвритмией.

15

Необходимо снова оздоровить душу. Поэтому крайне важно, чтобы к гимнастике и ко всему, что ориентировано на физиологию и телесную гигиену, добавилась гигиена души. Поэтому столь важно чередовать уроки физкультуры и уроки эвритмии. Хотя эвритмия и является в первую очередь искусством, именно гигиенический ее элемент мог бы принести особенную пользу воспитуемому. Эвритмия научила бы душу тому, чему спортивные занятия учат тело, и оба предмета прекрасно дополнили бы друг друга. Все дело в том, чтобы мы действительно воспитывали учеников так, чтобы они учились вниманию к окружающему миру, к своим ближним. Ведь это основа всякой общественной жизни. Сегодня каждый говорит о социальных импульсах, но среди людей живут сплошь антисоциальные устремления. Социализм следовало бы начинать со школы уважения. Уважение возможно только на основе слушания. Исключительно важно, чтобы тот, кто хочет стать учителем и воспитателем, научил­ся чувствовать эти вещи.

16