Мои милые друзья!

Кажется, мы дошли вчера до изображения R. Что касается остальной части звуков, которые сейчас нужно будет нам изобразить, то я уже развил перед вами их сущность.

1

Главным же образом нам необходимо понять звук S [С]. Звук этот, как я указал вчера, считался чрезвычайно важным в мистериях. В нем, фактически, усматривали нечто волшебное. Его можно ощущать как нечто уверенно успо­каивающее благодаря тому, что импульс звука S дает проникнуть в самые глубины существа.

2

Поэтому я вам сказал, что когда какой-либо посторонний спрашивал ученика мистерий, чему он научился при помощи звука S, то тот отвечал, по обычаю, в юмористическом тоне: «кто овладевает звуком S, тот может читать в глубине мужских душ и женских сердец». Как известно, если посмотришь в их глубину, то в обоих случаях надо что-то успокаивать. И именно это успо­каивание вызвало юмористическое сообщение ученика.

3

Если в звуке F ощущается: «мудрость во мне, я создан из мудрости, муд­рость, живущая во мне, — я ее выдыхаю, она здесь», то при звуке S ощущается нечто такое, за чем скрывается легкий страх, нечто, чего надо опасаться. Поэ­тому, как я вам говорил, шрифты, в которых как основа разных букв лежит S, змеящаяся линия, представляются чем-то жутким, таким, при помощи чего бросается свет в сокровенные глубины. И до сего времени народы, не умеющие писать (таких, правда, уже мало), видят в шрифте нечто жуткое. Когда евро­пейцы, эти «лучшие» люди цивилизации, приехали к североамериканским ин­дейцам, и индейцы весьма многое в этих «лучших» людях нашли неприятным для себя, то это неприятное чувство было у них и по отношению к начертанию букв. Они объясняли, что эти «бледнолицые», как они их называли, эти жуткие бледнолицые к тому же еще наколдовали на бумагу «маленьких демонов». Такое воззрение, что в печатных знаках заключаются маленькие демоны, дер­жалось у некоторых индейских племен вплоть до XIX века.

4

Теперь подумайте об этих двух звуках — F и S. В эвритмии они должны быть представлены таким образом, чтобы ясно усматривалась это громадное различие между ними. Когда делается F, то оно должно выражать спокойное господство (Beherrschung) над тем, что вчаровывается (волшебно вливается) в мир. Со спокойствием вчаровывается оно. Когда вы даете изображение F, то должны только несколько пригибать кисти к рукам, но пригибать активно, а не давать им висеть. Вы должны это делать так, как если бы вы хотели что-нибудь закрыть, защищая.

5

А теперь S. Посмотрите, как звуком S что-то властно, господствующе (Beherr­schung) отклоняется (делает S). Это особенно ярко выражается в движении, в том взаимоотношении между обеими руками, которое возникает при движении.

6

Теперь переходим к Sch [Ш]. Тут едва ли кто-нибудь может ошибиться. Sch — это сдувающее прочь, дующее, веющее мимо. Я дал вам вчера нагляд­ное объяснение этого звука, когда указал на ощущение, связанное с «husch­husch». Ветерок дует мимо и улетает: husch-husch. Во всех случаях, когда в словах включено междометие, вы воспринимаете, что Sch — нечто сдувающее прочь. Можно назвать слова, весьма характерные в этом отношении.

7

Теперь обратите, пожалуйста, внимание, что глубокое значение имеет то, о чем я говорил на днях, а именно: словесные наименования, обозначения одних и тех же предметов в разных языках различны. Таким образом, если мы, как я указал, говорим по-немецки «Kopf», то это указывает на форму, на пластику головы; если же по-итальянски говорим «testa», то этим указываем на то, что голова делает, на ее подтверждающую работу. То, что по-немецки называется «Kopf», называлось бы «Kopf» и по-итальянски, если бы по-ита­льянски хотели обозначить то же, что обозначают по-немецки.

8

В этом отношении языки чрезвычайно отличаются друг от друга. Относи­тельно немецкого мы должны сказать, что это чрезвычайно пластический язык. Гений немецкого языка, собственно, скульптор. В этом лежит нечто чрезвы­чайно характерное: гений немецкого языка — скульптор.

9

У гения романских языков есть что-то от адвокатуры, от юриспруденции, они утверждают, подтверждают, свидетельствуют.

10

Это вовсе не критика с моей стороны, а только характеристика. Итак, в каждом языке сказывается темперамент и характер гения этого языка. Это до­ходит до того, что, например, при звуках венгерского, мадьярского или финского языков неизбежно возникает чувство, что чего-то не хватает. Нельзя слышать мадьярского языка без ощущения, что на каждом третьем слове что-то отсутст­вует. На каждом третьем слове, собственно, должен быть убит олень, потому что гений венгерского языка — охотник. Все слова мадьярского языка, не относя­щиеся к охотничеству, являются, строго говоря, заимствованными. Мадьярский язык заимствовал ужасно много, и когда приезжаешь в Будапешт, то на каждой улице встречаешь удивительные названия, как, например, Kaveha'z (по немецки «Kaffeehaus» — кофейня). Естественно, есть мадьярские слова, которые не таковы, как я это охарактеризовал. Мадьярский язык, как таковой, имеет ужасно много заимствованных слов. Но когда вы слышите мадьярский язык, то ясно, что в нем нечто охотничье. В этом нет ничего плохого. Земледелие, охотничество, пастушество — это ведь вообще элементы, из которых вышло все человечество. В таком языке, как мадьярский, сильно еще сказываются изначальные силы. Гений мадьярского языка — охотник или, скажем, охотница, если хотите — Диана.

11

Мы можем, таким образом, сказать, что именно в немецком языке прояв­ляется пластика, образование форм. Это в нем особенно сильно выражено. Поэтому мы в нем встречаем очень много слов, связанных с междометиями, что весьма характерно. Разберем слово «rascheln» (шелестеть, журчать). Да, совершенно нет необходимости, чтобы это была змея. Даже если под листвой находится мышь и беспокойно бегает взад-вперед, то слышится: что-то с шу­мом вертящееся (R), тогда становится не по себе, удивляешься (Р-A), тут оно сдувается прочь (Sch). Дело не кончается на этом. Шум нас затрагивает, но мы его стойко выдерживаем (E). Оно, однако, прижимается, льнет, протиски­вается, прижимаясь. Где только есть пустое пространство, там проскальзыва­ет, то глубже, то выше (L). И, когда все кончилось, тогда мы понимаем: (N). Ну вот, я вам показал пластику слова «rascheln».

12