На Рождественском Собрании было положено начало для постепенного раскрытия этих внутренних связей. Они должны быть явлены, ибо человечество ждет познания внутреннего; оно вот уже много столетий познавало только внешнее, и се­годня цивилизация находится в ужасном состоянии. Наряду со многим другим, что должно прийти, нужно указать и на то, как, с одной стороны, действовала Шартрская школа, как по­священные этой школы, пройдя вратами смерти, встретились в духовном мире с теми душами, которые впоследствии облачи­лись в одеяние доминиканского ордена, чтобы распространять аристотелизм с его интеллектуальностью, — чтобы подгото­вить с должной силой эпоху души сознательной. И можно сказать, что в Антропософском обществе мы имеем продолже­ние аристотелизма, только теперь спиритуализированного и ожи­дающего своей дальнейшей спиритуализации. А потом, в конце столетия, придут на Землю те, из числа которых многие теперь уже здесь,— но тогда уже совместно с учителями Шартрской школы. Цель антропософского движения — объе­динить оба этих течения. Одно из них — души аристотеликов, которые в древнем язычестве по преимуществу находились в ожидании христианства и пережили пламенную жажду христи­анства так, что затем в качестве доминиканцев могли возве­щать христианство через интеллектуализм; они должны объе­диниться с теми, кто пережил христианство еще в физическом образе, чьи главные вожди объединились в Шартрской школе. Эти последние с тех пор так и не были воплощены на Земле, хотя при моем знакомстве с цистерцианцами я встречался с «инкорпорациями» многих из тех, кто состоял в Шартрской школе. Ибо в цистерцианском ордене можно было встретить много лиц, которые хотя и не были перевоплощениями учени­ков Шартрской школы, но имели такие моменты в своей жизни, когда они были на целые часы, на целые дни духовно охваче­ны той или иной индивидуальностью из школы Шартра. При этом имели место не инкарнации, а «инкорпорации». И тогда было написано много удивительного, о чем приходится спра­шивать; кто же был автором этих сочинений? Автором их был не тот или иной патер цистерцианского ордена в его светло-желтом одеянии с черной столой и черным поясом, а автором была в данном случае та личность, которая в течение часов, или же дней, или недель занимала место в душе такого брата из цистерцианского ордена. И во многих статьях или книгах, которые мало известны в литературе, мы имеем следы этого. Я сам имел как-то примечательный разговор^* (о котором я так­же рассказывал в своем жизнеописании) с одним из членов цистерцианского ордена, необычайно ученым человеком. Мы возвращались вместе из гостей и по дороге вели разговор о проблеме Христа. Я высказал свои идеи об этом, которые в основном были теми самыми, что я всегда высказываю. Выс­лушав меня, он сказал мне с беспокойством: «Может быть, мы и придем к этому, но мы не должны позволять себе думать нечто подобное». — Аналогичным образом высказывался он и о других проблемах христологии. Но вот мы на минуту остановились. Этот момент очень живо встает перед моей ду­шой. Это было в Вене, в том месте, где граничат Шоттенринг и Бургринг, с одной стороны — Хофбург, а с другой — отель де Франс и Обетная церковь. И этот человек тут сказал мне: «Я прошу Вас пройти со мной: мне хотелось бы дать Вам одну книгу из моей библиотеки. Там написано нечто весьма приме­чательное, находящееся в связи с тем, что Вы говорите». Я пошел вместе с ним. И тогда он дал мне книгу о друзах. Связав наш разговор с этой книгой, я понял, что этот необы­чайно ученый человек, когда я, исходя из христологии, загово­рил о перевоплощениях, впал как бы в потерю сознания, и когда он пришел в себя, то мог вспомнить только об одном: у него есть книга о друзах, в которой что-то говорится о пере­воплощениях. Он знал об этом из одной-единственной книги. А он был таким ученым! И о нем говорили (он был уже гофратом Венского университета): «Гофрат H.H. знает весь мир, да к тому же еще три деревни». Таким он был ученым, но в своей телесности он знал только то, что в одной книге о друзах говорится и о перевоплощениях. Вот разница между тем, что люди имеют в своем подсознании, и тем, что духовный мир струит через душу человека. — А позднее, когда я читал лекцию в Вене, случилось нечто весьма примечательное. Этот человек присутствовал там, и после лекции он сделал замеча­ние, которое нельзя истолковать иначе, как то, что этот человек имел в данный момент полное постижение другого человека, его современника, и отношения этого человека к его собствен­ной прежней инкарнации. И то, что он сказал о связи этих двух земных жизней, — было верным, не было ложным. Но сам он этого не понимал; он только говорил это.

^* Со священником цистерцианского ордена профессором Вильгельмом Нойманном (Ср.: «Мой жизненный путь». —ПСС, т. 28, стр. 125 ел.).

35

Я хочу этим дать только некоторое представление о том, как спиритуальные движения проникают в современность. Но то, что сегодня как бы проглядывает сквозь маленькое око­шечко, в будущем, благодаря образованию связи между вож­дями двадцатого столетия наступит спиритуальное обновление, которое приведет также к подъему интеллектуального до спиритуального. Для того, чтобы это наступило, люди XX столе­тия не должны поддаваться легкомыслию, нерадивости. А так как все ныне зависит от свободной воли, то наступление этого, — а именно, чтобы могли спуститься на Землю обе объединив­шиеся между собой группы для нового одухотворения культу­ры XX столетия, — будет зависеть и от того, поймет ли Антро­пософское общество, как надо правильным образом самоот­верженно культивировать антропософию.

36

Вот о чем я хотел сообщить сегодня: о том, как антропо­софское движение связано с глубокой тайной той эпохи, кото­рая началась с явления Христа и Мистерии на Голгофе и развивалась далее так, как я это описал. Мы продолжим это в следующей лекции.

37