Когда прослеживаешь жизнь Конрада Фердинанда Мейера, когда исходишь как раз из этого рыхлого соединения духов­но-душевного существа с физически-телесным, тогда и прихо­дишь к весьма ранней инкарнации, а именно — к инкарнации в шестом христианском столетии. Там приходишь к одной инди­видуальности, с которой сперва не совсем справляешься даже посредством духовной интуиции, благодаря которой обычно прослеживаются такие вещи. Собственно, оказываешься ду­ховно опять-таки уведенным от этой индивидуальности, жив­шей в Италии и находившейся в среде распространявшейся тогда формы христианства. Не можешь верно к ней подойти и оказываешься отброшенным к инкарнации Конрада Фердинанда Мейера. Так что при этом исследовании его более ран­ней инкарнации, когда надеешься проникнуть в эту инкарна­цию шестого столетия, опять бываешь вынужден возвратиться к позднейшему Конраду Фердинанду Мейеру и не можешь верно понять связь между этими двумя инкарнациями, пока наконец не приходишь к разрешению загадки. Замечаешь, что в Конраде Фердинанде Мейере живет одна мысль, которая и вводит в заблуждение, — мысль, которая стала также художе­ственным образом, перейдя в новеллу «Святой», где выведен канцлер Томас Бекет^*, епископ Кентерберийский, состоявший при дворе английского короля Генриха II в двенадцатом сто­летии.

^* Томас Бскет (1118—1170) — архиепископ. 29 декабря 1170 г. был убит у алтаря Кентерберийского собора.

34

И вот, прослеживая совокупность мыслей и ощущений в Конраде Фердинанде Мейере в момент написания этой новел­лы, впервые верно проникаешь в тот род и способ, каким в Конраде Фердинанде Мейере действовал дух. От некоего ча­стичного помрачения сознания приходишь к его просветлению и возвращаешься обратно. Наконец говоришь себе следую­щее: «С содержанием этой новеллы Конрада Фердинанда Мей­ера связано некое совершенно особое обстоятельство; оно не поддается объяснению без дальнейшего исследования; оно глу­боко заложено в душе поэта». Далее приходишь к тому, что данное содержание проистекает из импульса более ранней зем­ной жизни, когда индивидуальность Конрада Фердинанда Мей­ера жила в Италии при одном небольшом дворе, играя значи­тельную роль в тогдашнем христианском развитии; тогда эта индивидуальность пережила нечто особенное. Постепенно при­ходишь к тому, что эта индивидуальность была послана с неко­ей христианской миссией из Италии в Англию. Благодаря этой миссии было основано тогда епископство Кентерберийское. Та индивидуальность, которая позднее стала личностью Конра­да Фердинанда Мейера, была, с одной стороны, глубоко затро­нута искусством Италии IV—V столетий, которое затем нашло свое дальнейшее художественное развитие в мозаиках Ита­лии. Именно в этой среде действовала индивидуальность Кон­рада Фердинанда Мейера. Затем она под влиянием импульса тогдашнего христианства отправилась с миссией в Англию. После того как при ее участии было основано Кентерберийс­кое епископство, она была при примечательных обстоятель­ствах убита одним англосаксонским вождем.

35

Это обстоятельство продолжало жить в этой душе как им­пульс. И когда эта душа родилась как Конрад Фердинанд Мейер, в ее подсознании жила эта прежняя судьба — убий­ство в Англии, которое было как-то связано с епископством Кентерберийским. Подобно тому как порой какое-то прозву­чавшее слово пробуждает воспоминания, так действовал впос­ледствии этот импульс — «я некогда что-то совершил в связи с Кентербери». И это побуждает Конрада Фердинанда Мейе­ра к тому, чтобы изобразить (в новелле «Святой») не свою судьбу, — это остается в подсознании, — а сходную судьбу Томаса Бекета, канцлера английского короля Генриха II, являв­шегося архиепископом Кентерберийским.

36

Этот своеобразный душевный недуг Конрада Фердинанда Мейера вызывал у него перемещение из своей собственной судьбы в другую судьбу, которую он как Конрад Фердинанд Мейер узнает из исторических сочинений.

37

Во время Тридцатилетней войны, когда в Центральной Ев­ропе царил хаос в отношениях и событиях, эта индивидуаль­ность снова воплотилась, — на сей раз как женщина. И хаос времени Тридцатилетней войны оказал особенно глубокое воз­действие на эту женскую индивидуальность. Эта женщина вышла замуж за человека, который был, собственно, неотесан­ным воякой, — он бежал от немецкой смуты в Граубюнденский кантон Швейцарии. Так эта супружеская пара — женщина, восприимчивая к страшным, хаотическим впечатлениям того времени, и мужчина, более мещанский по складу — пережила то время в Граубюнденском кантоне.

38

Эта женщина восприняла из всемирно-исторических собы­тий того времени то, что Конрад Фердинанд Мейер опять-таки стремится раскрыть в романе «Юрг Енач». Итак, эти мысли и ощущения живут в Конраде Фердинанде Мейере, проистекая из того, что им было пережито. Трудность состоит в том, что Конрад Фердинанд Мейер, восприняв в свою душу эти впе­чатления, был побуждаем к их преобразованию, по той причине, что он жил в мире таким образом, что его духовно-душев­ное существо из-за таких импульсов в инкарнации Конрада Фердинанда Мейера только рыхлым образом было связано с телесно-физическим.

39

И вот вы видите, что можно показать, как в мыслях, чув­ствованиях, ощущениях и в художественном творчестве одной личности весьма примечательным образом действуют старые импульсы, перешедшие из прошлого. Путем мыслительной спе­куляции, посредством какого-либо интеллектуального размыш­ления добиться истины об этом, конечно, невозможно: это осу­ществимо только благодаря духовному созерцанию.

40

Совсем особый интерес в отношении их повторных жизней вызывают затем те личности, которые в одной из их земных жизней привлекают наш взор. Видите ли, есть одна личность, которая здесь особенно любима и ценима людьми и которая дает хорошую возможность заглянуть в то, каким образом души проходят через земные жизни. Когда по-настоящему узнают эти вещи, то они оказываются совсем другими, чем предполага­ют.

41

Тут мы имеем душу, которую я мог впервые встретить при исполнении некоей жреческой функции в древних мистериях, — некоей священнической миссии: не руководящего священ­нослужителя, занимавшего первое место, но священнослужите­ля, который, благодаря своему положению в мистериях, мог в высокой степени способствовать формированию человеческих душ. В тогдашней инкарнации это была благородная личность, преисполненная доброты, какой она могла взрасти благодаря мистериям.

42

В первом столетии до основания христианства, т. е. прибли­зительно за столетие до Рождества Христова, эта личность снова воплотилась и имела своей судьбой, следуя нравам, кото­рые были тогда обычными, служить под начальством одного жестокого торговца рабами и исполнять обязанности надсмот­рщика над толпой рабов: они должны были усердно работать и подвергались такому обращению, какое отвечало нравам тог­дашнего времени. Нам не следует недооценивать и неверно понимать эту личность. Взаимоотношения в древних культу­рах надо понимать иначе, чем сейчас. Надо вполне понимать то, что столь благородная личность, какой была та, о которой я говорю, могла воплотиться приблизительно за столетие до ос­нования христианства в качестве надсмотрщика над большой толпой рабов. Поступать по собственному побуждению эта личность могла лишь в незначительной степени, — это была ее тяжкая судьба. Но в то же время она заложила основу свое­образного отношения к тем душам, какие были в рабах, кото­рым приходилось тяжко работать. Она повиновалась той весь­ма жестокой личности, о которой я упомянул, — сегодня мы сказали бы — своему начальнику; но при таких обстоятель­ствах, при таких взаимоотношениях возникают симпатии и ан­типатии. И когда потом эта личность, которая не раз — с обливающимся кровью сердцем — делала то, что она была обязана сделать согласно полученным ею распоряжениям, про­шла через врата смерти, то она встретилась там с теми душами, которые по отношению также и к ней проявляли определен­ную ненависть. Это изживалось затем в жизни между смертью и новым рождением и создало такие душевно-духовные отно­шения, которые затем действовали как импульсы, подготовля­ющие ближайшую земную жизнь.

43

Между всеми людьми, которые что-то совершают по отно­шению друг к другу, образуются кармические взаимоотноше­ния. В порядке судьбы заключалось то, что эта индивидуаль­ность, о которой я здесь говорю, бывшая некогда надсмотрщи­ком над рабами и кармически связанная со своим начальником, распоряжениям которого она была обязана повиноваться, так­же в известном смысле сделалась виновной (я сказал бы: без вины виноватой) за все то, что причинила жестокость ее на­чальника. Она действовала если и не по присущим ей самой импульсам, но, тем не менее, побуждаемая тогдашними нравами и всей ситуацией; и таким образом между этими двумя лично­стями сохранялась кармическая связь. Так в жизни между смертью и новым рождением подготовлялось то, что эта лич­ность, бывшая надсмотрщиком над рабами, воплотилась снова в девятом христианском столетии в качестве женщины. Она стала женой своего перевоплотившегося бывшего жестокого начальника и много пережила совместно с ним, что было кар­мической компенсацией того, что я назвал невинной совиновностью в прошлых жестокостях. Но все пережитое ею углу­било эту душу: в ней опять всплыло многое из того, что было в ее старой инкарнации жреца, — но всплыло опять с глубо­ким трагизмом. Обстоятельства девятого столетия привели к тому, что эта супружеская пара вступила во взаимоотношения со многими людьми, которые были перевоплотившимися душа­ми прежних рабов, которые теперь снова воплотились. Челове­ческие души, как правило, воплощаются совместно в одно и то же время. И на Земле опять возникли некие жизненные отно­шения.

44

Души тех рабов, которые в прошлом были собраны у над­смотрщика над рабами, теперь жили территориально вместе, в одной сравнительно крупной общине. Служителем этой общи­ны, можно сказать, но служителем в несколько более высоком положении, был тот жестокий человек. Он должен был иметь дело со всеми ее обитателями и переживал самое плохое отно­шение к себе со стороны членов этой общины, причем он дол­жен был заботиться о многих делах общины. Его жена пере­живала это вместе с ним. Итак, мы видим, как некоторое число людей оказалось крепко связано с этими двумя личностями. Однако та карма, которая связала вместе обе эти личности — бывшего надсмотрщика над рабами и его начальника, — ис­полнившись, теперь как кармическая связь отпала. С этой дру­гой личностью та прежняя жреческая индивидуальность боль­ше не была связана, но с другими душами она осталась связан­ной, ибо в своем воплощении приблизительно за столетие до Христа эта индивидуальность во многом выступала в качестве орудия в отношении этих душ тогдашних рабов. Воплотив­шись как женщина, она приносила лишь добро своими поступ­ками при служении общине: ее поступки, во всяком случае, совершались с большой сердечностью, которая была связана со страданием этой женщины, с бесконечным трагизмом ее си­туации.

45

Вся эта совокупность обстоятельств, связывавшая воедино кармические нити, продолжала существовать дальше. И при дальнейшем течении жизни между смертью и новым рождени­ем (теперь между IX столетием и Новым временем) вновь образовывались импульсы, которые удерживали этих людей вместе. И теперь они снова воплотились, — правда, не в одной какой-либо внешней общине, но таким образом, что те, которые некогда были душами рабов, а затем были соединены в одной сельской общине, родились опять по крайней мере в одно вре­мя; так что тут была возможность снова завязать отношения с одновременно родившейся индивидуальностью жреца из древ­них мистерий, затем надсмотрщика рабов за столетие до Хрис­та и потом женщины в IX христианском столетии. Родилась же эта индивидуальность теперь как Песталоцци^*. А родивши­еся приблизительно тогда же, чтобы исполнить карму, — те души, которые находились именно в том отношении к индиви­дуальности Песталоцци, как я это сейчас описал, — они долж­ны были стать учениками, воспитанниками Песталоцци, на ко­торых теперь он, исполняя свою карму, мог оказать чрезвычай­но благотворные воздействия.

^* Иоганн Генрих Песталоцци (1746-1827) - швейцарский педагог.

46

Вот, мои дорогие друзья, дело обстоит действительно так: когда наблюдаешь жизнь, какой она выступает перед тобой, когда прозреваешь действия душ от инкарнации к инкарна­ции, то это может, конечно, поразить, обескуражить, ибо все происходит иначе, чем это мог бы помыслить рассудок. Одна­ко содержание жизни чрезвычайно углубляется, когда на­блюдаешь ее в такой связи. И я думаю, что человек уже что-то приобретает при наблюдении таких закономерностей. Если они добыты (в некоторых случаях достаточно трудным пу­тем) из-за духовных «кулис» бытия и обнаруживают (как я мог показать сегодня лишь эскизно) нечто новое в здешнем существовании, — тогда действительно проясняется, как дей­ствует карма через всю человеческую жизнь. Уже благодаря тому, что человек следит за такими рассмотрениями, жизнь получает серьезные основания, а понять такие рассмотрения можно, если внешние факты рассматривать поистине непредв­зятым оком.

47

Антропософия существует не для того, чтобы лишь разви­вать теории о повторных земных жизнях и давать всяческие схемы, но чтобы показать совершенно конкретные духовные подосновы жизни. Люди станут совсем по-другому взирать в мир, если мы снимем покров с этих вещей. Поскольку это однажды должно произойти, то нам следует указать на то, что это может оказать решительное воздействие на поступки лю­дей. Такого рода практические наблюдения над кармой суть то самое, что нужно нашей цивилизации для ее углубления, для ее сдвига. Сегодня я хотел внести вам в душу, в сердце только эти практические примеры действия кармы. Когда вы точнее наблюдаете известных вам личностей, то вы уже находите под­тверждение многому из того, что мною было сказано.

48