Бреславль, 7 июня 1924 г.

Глубже всего антропософская мудрость проникает в чело­веческую жизнь именно благодаря тому, что она указывает на всеобъемлющие космические тайны, — на тайны Вселенной, которые микрокосмически объединяются вновь в существе человека. Но во всем том, что, исходя из Космоса, может при­нести нам сияющий свет, живет нечто такое, что высвечивает не только ежедневные, но и ежечасные свершения человечес­кой жизни, и что, объясняя эту человеческую жизнь в отноше­нии ее судьбы, ее кармы, освещает то самое, что непосред­ственно затрагивает человеческое сердце, — затрагивает его ежечасно. Итак, я хотел бы в эти дни сказать вам об антропо­софском обосновании тех идей, тех духовных образов, кото­рые могут приблизить к нам карму человека.

1

Мы ведь знаем, что в человеческую жизнь, как она проте­кает между рождением и смертью, вмешиваются два момента, которые существенно отличаются от всех других моментов земной человеческой жизни. Это — момент (конечно, в дос­ловном смысле, это — никак не момент, но вы это понимаете), когда человек как духовно-душевная сущность спускается в земную жизнь, принимая физическое тело как орудие своей деятельности в земном мире, и он не только облекается этим физическим телом, но, так сказать, превращается в это физи­ческое тело, чтобы суметь действовать на Земле. Это есть на­чало земной жизни: зачатие и рождение. Другой момент — тот, когда человек уходит из физической жизни, возвращаясь через врата смерти в духовный (сверхчувственный) мир.

2

Если мы сначала обратимся к этому последнему моменту, то увидим, что в первые дни после смерти физическая челове­ческая форма до некоторой степени сохраняется. Однако спро­сим себя: как то самое, что сперва остается как сохраняюща­яся физическая человеческая форма, относится к миру при­роды, — к тому существованию, которое окружает нас во вре­мя земной жизни в виде различных царств природы? В состоянии ли эти царства природы, в состоянии ли вся вне­шняя природа в целом быть так расположенной по отноше­нию к данному остатку человеческого существа, чтобы сохра­нить его в образовавшейся форме? Нет, к этому природа не способна. Природа в состоянии только разрушить то, что было построено как человеческая физическая форма со времени вступления человека в физическую земную жизнь, и потому со смертью начинается распад формы, которую человек на­блюдает как свою земную форму. Кто даст достаточно глубо­ко подействовать на свою душу этой вполне очевидной исти­не, — тому откроется, что уже в физической человеческой форме заключено доказательство, опровергающее все матери­алистические воззрения. Ибо если бы воззрения материализ­ма были верными, то можно было бы сказать: «Природа со­здает человеческую форму». Сказать так нельзя потому, что природа может только разрушать Человеческую форму, а не строить ее. И из этой мысли может возникнуть могуществен­ное впечатление. Оно излучает свое действие также и тогда, когда, как это очень часто бывает, не принимает правильной мыслительной формулировки. Оно живет в подсознании че­ловеческой души — живет во всем том, что ощущают в отно­шении загадки смерти. Но оно живет тогда, ведя некое энер­гетическое существование. Антропософия же хочет такую загадку, которая подступает в жизни к непредвзятому чело­веческому уму, довести до той степени ее разрешения, которая как раз и необходима человеку для правильного ведения жизни. Таким образом, она прежде всего просто указывает человеческому духу на то, чем, собственно, является момент смерти.

3

С другой стороны, антропософия может указать на момент рождения. Но в отношении момента рождения можно, соб­ственно, достигнуть представления, соответствующего пред­ставлению о смерти, если обратиться к непредвзятому само­наблюдению. Это самонаблюдение должно быть направлено на человеческое мышление. Человеческое мышление распро­страняется на все то, что происходит в физически-чувствен­ном виде. Мы образуем себе мысли обо всем, что происходит в окружающем мире. Мы вовсе не были бы людьми, если бы не образовывали мысли; ибо благодаря образованию мыслей мы отличаемся от всех других существ, которые окружают нас на Земле. Но когда мы при непредвзятом самонаблюде­нии постигаем наши мысли, тогда они действительно откры­вают себя нам как весьма далекие от всего того, что окружает нас как нечто реальное. Только представьте себе правиль­ным образом, какими душевно-отвлеченными и холодными мы становимся, когда предаемся мышлению, — в противопо­ложность тому, какими являемся мы, когда своей душой отда­емся жизни. Для непредвзятой души не должно быть никако­го сомнения в том, что мысли как таковые имеют в себе преж­де всего нечто холодное, абстрактное, — нечто сухое, прозаич­ное. И это как раз и должно было бы принадлежать к первому медитативному переживанию антропософа,— правильным образом рассмотреть нашу мыслительную жизнь. Тогда для него в этой мыслительной жизни выступит нечто такое, что может показаться подобным трупу, который мы окинули взгля­дом. Но что же характерно для вида трупа? Вот он лежит перед нами. Мы говорим себе: «В этом образовании жила человеческая душа, жил человеческий дух; эта человеческая душа, этот дух ушли прочь. Как некая оболочка души и духа лежит перед нами то, что является человеческим трупом, но вместе с тем доставляя нам доказательства того, что весь ок­ружающий человека мир никогда не мог бы произвести это образование, — что это образование могло произойти только изнутри самой духовно-душевной человеческой природы и что оно есть некий остаток от того, чего здесь больше нет». Эта форма сама являет нам следующее: труп вовсе не есть что-то истинное— он есть лишь остаток от истинного; он имеет смысл только тогда, когда в нем живут душа и дух. Теперь же в оставшейся в наличии форме он многое утратил, но та­кой, какой он есть, он показывает, что в нем жили душа и дух. Затем мы можем направить наш душевный взор на мыс­лительную жизнь. Она — правда, с несколько иной точки зрения — также явится нам такой, как если бы это было что-то мертвое вроде трупа. Человеческая мысль, если мы непред­взято рассмотрим ее в нас самих, собственно, столь же мало может существовать сама по себе, как и человеческая форма в трупе. Этот последний сам по себе не имеет никакого смысла, и человеческая мысль, когда она постигает внешнюю природу, имеет столь же мало смысла, как и труп. Ибо внешняя приро­да всегда есть нечто такое, что хотя и может быть постигнуто мыслью, но само никогда не может произвести мысль. Ведь не может существовать никакой логики, которая могла бы не­зависимо от всех законов природы усмотреть, что является мыслительно верным и что — ложным. Когда мы здесь в земном мире схватываем мысль и верно ее рассматриваем, тогда она должна явиться нам как некий труп, как некий ду­шевный труп, подобный физическому трупу, который остается от человека, когда человек прошел через врата смерти. Мы понимаем форму человека только тогда, когда рассматриваем ее как некий остаток, — как то, что живой человек оставил от себя по смерти. Представьте как-нибудь себе, что на Земле существовал бы один-единственный человек и он умер бы, и пришел бы, спустился на Землю некий житель Марса и уви­дел бы этот труп: он никак не мог бы его понять. Он мог бы изучить все формы в минеральном, растительном, животном царствах природы и все-таки не понял бы, как могла произой­ти эта форма, которая лежит тут мертвой. Ибо она противо­речит самой себе и противоречит всему внечеловеческому зем­ному миру. Она обнаруживает в себе самой, что она осталась от чего-то иного; ибо такая, какая она есть, она не могла бы остаться, если бы всегда была предоставлена только самой себе.

4

Именно так обстоит с нашими мыслями. Они не могли бы быть такими, каковы они есть, если бы возникали только бла­годаря внешней природе. Они суть душевный труп, подобный физическому трупу. Если есть некий труп, тогда нечто долж­но было умереть. Что же умерло? Умерла та форма мысли, которую мы имели прежде, чем спустились в земной мир. Тог­да было живым то, что умерло в абстрактной мысли. Мысли души, не имеющей тела, так относятся к мыслям, какие мы имеем на Земле, как человек, проникнутый душой и духом, относится к трупу. И мы, люди в физическом теле, суть моги­ла, в которой погребена живая душевная жизнь доземного существования. Мысль была тогда в душе живой. Затем душа умерла для духовного мира. Мы несем в себе не живые мыс­ли, — мы несем в себе их трупы.

5

Эти мысли есть то, что получается, когда мы проникаем по другую сторону земной жизни, противоположную стороне смерти, когда мы проникаем по другую сторону рождения. Когда мы говорим себе: «Духовное в человеке неким образом умирает вследствие рождения; физическое в человеке умира­ет вследствие смерти», — тогда мы правильнее говорим об этих фактах, чем обычно принято в наше время.

6

Когда врата, ведущие в антропософию, мы ищем сперва путем прочувствованного обращения души к смерти, и таким образом делаем себе понятным, что мысль есть труп по отно­шению к пред-земной мысли, тогда наш взгляд на человека расширяется за пределы земной жизни, и мы благодаря этому готовы воспринять антропософское учение, антропософскую мудрость. Лишь потому, что неправильным образом взирают на мысль, которая в земной жизни, правда, хотя и как труп, но все же присутствует (а именно земная жизнь является мес­том для этого), — с таким трудом находят естественный путь к антропософии. Ныне переоценивают мысль, но собственно не знают ее; ибо знают ее только в состоянии душевного трупа.

7

И вот, когда направляешь мысли таким образом, как я пы­тался сделать это перед вами, тогда оказываешься обращен­ным к двум сторонам вечной жизни человеческой души. Ведь мы, в основном исходя из человеческих надежд, имеем только одно слово в современном языке для обозначения той части вечности, которая теперь начинается и далее не прекращается. Мы имеем лишь слово «бессмертие», так как человека нашей эпохи преимущественно интересует то, что происходит после смерти. Он хочет теперь, — и это связано со всеми его жизнен­ными интересами — познать то, что происходит после смерти. Но в ходе развития человечества были времена, когда челове­ка интересовало еще нечто иное. «Сегодня, — говорит себе эгоистически мыслящий человек, — меня интересует то, что наступает после смерти, ибо я хотел бы знать, буду ли я жить после смерти; а то, что было до рождения или до зачатия, меня не интересует». Ибо он, человек, живет тут, на Земле; следовательно, о предземной жизни он размышляет не совсем так, как о посмертной жизни. Но к вечному существу человеческой души принадлежат обе эти стороны: бессмертие и нерожденность. Древние, изначальные мистериальные языки тех людей, кото­рые — соответственно их эпохе — еще видели сверхчувствен­ный мир, имели соответствующее слово также и для нерожденности души. Мы должны сперва нечто отвоевать себе благода­ря тому, что направляем мысли в этих направлениях. Но бла­годаря этому мы оказываемся также приведенными к совсем другой закономерности, чем природная закономерность, как она существует в человеке, — оказываемся приведенными к чело­веческой судьбе.

8

Перед душой эта человеческая судьба выступает так, что встречается нам как-будто случайно, и как бы случайно изжи­вает себя. Мы совершаем то или иное, исходя из импульсов. И в отношении обычной жизни мы можем сказать следую­щее: в бесчисленных случаях это происходит так, что хоро­шему человеку выпадают тяжкие, мучительные, трагические жизненные испытания; и наоборот, человеку, вовсе не имею­щему благих намерений, достаются как раз не трудности, а положительные жизненные опыты. Взаимосвязь между тем, что душевно исходит от нас, и тем, что достается нам в поряд­ке судьбы, — эту взаимосвязь мы в повседневной жизни обыч­ным сознанием, как известно, не прозреваем. Мы видим, как на доброго человека могут обрушиться наихудшие удары судь­бы; а злому часто достается не что иное, как доля относитель­но беспечной жизни. В процессах мира природы мы усматри­ваем необходимость, с какой последствия наступают за при­чинами; но мы не можем усмотреть этого в духовном отноше­нии, как вплетенное в нашу моральную жизнь. И тем не менее, если мы снова и снова непредвзято вглядываемся в окружаю­щую жизнь, то замечаем также, что судьба разыгрывается та­ким образом, что должно сказать себе следующее: «Судьба протекает таким образом, как если бы мы сами искали ее».

9

Надо только быть совершенно непредвзятым в отношении самого себя. Оглянемся на себя в какой-нибудь момент жиз­ни, достигнутый в этой инкарнации — взглянем на прожитую жизнь. Скажем, пусть кто-то достиг пятидесятилетнего возраста и непредвзято обозревает эти свои пятьдесят лет жизни вплоть до детства; в процессе подобного наблюдения можно заметить, как вследствие некоего внутреннего влечения чело­век, собственно, сам пришел ко всему тому, что его постигло. Замечать это — неприятно. Но прослеживая события в об­ратном направлении видишь, что в отношении того, что было решающим в твоей жизни, надо сказать себе следующее: «По­добно тому, как в пространстве идешь к некоему пункту слов­но к цели, так в ходе времени ты движешься к этим событи­ям». Кармическое проистекает уже из нас самих. Отсюда вполне понятно, что когда такие люди, как друг Гёте Кнебель, повзрослев, говорят себе: «Когда наблюдаешь человеческую жизнь, то оказывается, что она проходит вполне планомерно. Конечно, этот план не всегда таков, что оглядываясь на него, скажешь себе: "Если это прошлое так выглядит, то я готов опять поступать таким же образом"». Однако, когда всматри­ваешься в конкретные поступки, которые были сделаны, все­гда видишь, что последующие примыкают к предыдущим, проистекая из внутренних влечений человека, — и вот таким образом то или иное событие вторгается в нашу жизнь. Вслед­ствие этого приходишь к прозрению, что совсем другая зако­номерность, чем наблюдающаяся в мире природы, находит свое выражение посредством нашей моральной душевной жизни. Благодаря всему этому человек может затем создать в себе такое настроение, которое должно привести его к встрече с духоиспытателем, который, исходя из ясновидческого воспри­ятия духовного мира, умеет так обрисовать формирование судьбы, как естествоиспытатель формулирует законы приро­ды, исходя из наблюдения природных процессов. Именно это постижение духовной закономерности, действующей во Все­ленной, и является задачей антропософии в современности.

10