Бреславль, 13 июня 1924 г.

Мы все больше приближаемся к пониманию тех элементов жизни отдельных личностей, которые могут вызвать предчув­ствие значения кармы в здешнем существовании человечес­кой личности. Чтобы достигнуть этой цели в ходе лекций, се­годня моей задачей будет, с одной стороны, указать на то, как наука посвящения сама может познать карму, исходя прежде всего из переживания кармы, и с другой — как человек, спер­ва не причастный к науке посвящения, но обладающий извес­тной способностью интимно наблюдать жизнь, может полу­чить предчувствие того, как действует, правит карма. Вспом­ните о том, что я сказал о воспоминании и о тех массах мыс­лей, которые вздымаются, изливаются из глубин душевного существа, будучи либо вызваны нашей душой, либо поднима­ются свободно сами; и они дают нам подобный тени, абстрак­тный образ нашего предшествующего земного существования. На днях мы обратили внимание на то, что именно утрачивает человек при отсутствии воспоминания. В этом случае он мо­жет действовать еще более умно, более толково, чем прежде, но он будет действовать, не исходя из закономерности своей жизни, взятой в целом; он действует так, как если бы в тот момент времени, когда он начинает действовать, он остался бы без воспоминания о своей прошлой жизни; он действует так, как если бы он пришел в мир в качестве толкового, разумного человека, но его прошлая жизнь протекала вовсе не на этой Земле. Отсюда вы можете увидеть, что для жизни в современ­ном обыкновенном сознании «я» человека должно быть уко­ренено в воспоминании, основываться на нем.

1

Но каково же это воспоминание? Сравним его с полнотой переживания той действительности, из которой это воспоми­нание к нам притекает. Мы находимся внутри жизни, пере­живаем радости и страдания нашего существования, находим себя полностью сплетенными с ними в наших переживаниях. Но сравните это плотное сплетение собственного бытия с тем, подобным тени, воспоминанием, которое мы затем сохраняем в душе. Возьмите значительное жизненное событие, — на­пример, смерть особенно дорогого вам друга или смерть отца, матери, происшедшую в то время, когда из-за особенного на­строя души это было особенно глубоко пережито вами. Срав­ните всю интенсивность переживания в тот момент, когда это произошло, с теми, подобными теням, воспоминаниями об этом, которые приходят к нам, переживаются десятью годами по­зднее! И все же мы должны иметь эти, подобные теням, воспо­минания, чтобы почувствовать непрерывность, внутреннюю прочность, реальность нашего «я» в земной жизни.

2

Отсюда вы увидите, что это «я», которое для обыкновенно­го сознания не может без воспоминаний обретать себя в зем­ной жизни, — что это «я», собственно, переживает себя тене­подобно, коренясь в том, что каждую ночь погружается в бес­сознательность. По сути дела мы не очень интенсивно пе­реживаем наше собственное «я» в обыкновенном земном сознании. Оно переживается преимущественно в мыслях, — в отличие от непосредственно переживаемой жизни, о кото­рой мы, во всяком случае, знаем, что она связана с нынешним «я». Это непосредственное переживание интенсивно, чего нет у того, что уже перешло в форму воспоминания. Так что мы можем сказать следующее. Если вот это — наша мыслящая

Рисунок 3

душа, наш дух, который находится в живом общении со всем тем, что вне его, что вливается в нас от внешнего мира, то в этом «я» мы тенеподобно переживаем в воспоминании то, что нам остается от жизненно пережитого. И характерным для этого воспоминания является как раз то, что чувства, а также и волевые импульсы все больше и больше отсеиваются от этого воспоминания. Мы могли иметь самое интенсивное пе­реживание, присутствуя при смерти чрезвычайно дорогой для нас личности (о чем я говорил), а вот образ воспоминания, сохранившийся от него, затухает, все больше и больше слабе­ет в эмоциональном отношении. И сколь недолговечно в нас то, что мы тогда предприняли, исходя из нашего волевого им­пульса, под влиянием тогдашнего внешнего впечатления! Чув­ства и воля приглушаются, затухают; как правило, остается спокойный образ воспоминания, являющийся тенью пережи­того. И мы ведь не можем жить в земном мире иначе, чем так, чтобы в нас оставалась лишь эта тень пережитого. Иначе от­носимся мы к воспоминанию, чем к непосредственному пере­живанию.

3

Однако мы можем подойти к этому непосредственному переживанию и по-другому, чем мы привыкли в обыкновен­ной жизни. Мы можем поставить новые вопросы относитель­но наших переживаний. Тогда, конечно, жизнь обретает при взгляде на нее весьма примечательный образ. Спросим себя однажды: «Что мы такое, собственно, в настоящий момент, — что мы представляем собой с нашими знаниями, с качеством наших чувствований, с энергией нашего воления?» — И если мы с этими вопросами, заново поставленными, однажды обра­тимся к нашим прошлым переживаниям, то мы скажем себе: «Достигнув определенного возраста, какими ничтожными мы были бы, не будь у нас прошлых переживаний!» Оглянемся на некоторые юношеские переживания, сравнивая их с имею­щимися в настоящее время: какими радостными они были! Если мы будем в жизни чаще обращаться таким образом к прошлому, мы сможем сказать себе нечто в высшей степени значительное в отношении настоящего времени. Та легкость, с какой мы нашей душой, а может быть, и нашей физической телесностью более или менее ловко приспосабливаемся к жизни, ведем свое существование, — этим мы обязаны, соб­ственно, тому обстоятельству, что мы в юности находились не в депрессии, но смели жить радостно, ко многому приобща­лись с радостью. Эти душевные впечатления радости суть то, что в позднейшей жизни наделяет нас известным радостным настроением, — правда, опустившимся в более глубокие реги­оны души.

4