Дорнах, 23 сентября 1924 г.

Мои дорогие друзья! Из рассмотрений, проведенных в минувшее воскресенье, вы могли усмотреть то, что человеку, с его нынешней телесной конституцией и полученным им воспи­танием, нелегко внести в современную инкарнацию (даже если она столь примечательна, как та, о которой говорилось в минувшее воскресенье) спиритуальное содержание своих прошлых инкарнаций. Ибо мы живем теперь в эпоху разви­тия души сознательной, — в эпоху такого душевного разви­тия, при котором особенно вырабатывается интеллект, гос­подствующий теперь над всей жизнью, хотя люди еще часто поступают, следуя своим эмоциональным чувствам и особен­ностям характера. Интеллект есть та самая душевная спо­собность, которая в наибольшей мере эмансипировалась от элементарно-человеческого, — от того, что человек несет в себе как свое более глубокое душевное существо.

1

Осознание этой эмансипации интеллектуального прихо­дит тогда, когда говорят о холодном рассудке, в который люди облекают свой эгоизм, в котором люди выражают свое безучастие, свое безразличие к другим людям, зачастую даже к близким. Холодным рассудком обозначается преследова­ние всех тех целей, которые не восходят к идеалам души, но проистекают из утилитарности, предписывающей людям их жизненные пути.

2

В этих фактах выражается ощущение того, что рассудоч­ное, интеллектуальное, рационалистическое эмансипировалось от человечного в человеке. И кто вполне прозревает, в какой высокой степени интеллектуализированы нынешние души, тот понимает также, каким образом в каждом конкретном слу­чае карма будет вносить именно в нынешние души то, что было усвоено этими душами в прошлые времена также и от высокой спиритуальности.

3

Подумайте, например, о следующем. Возьмем в самом об­щем виде, — в прошлый раз я показывал вам это на частном примере, а теперь возьмем в самом общем виде такую душу, которая в столетиях, предшествовавших Мистерии Голгофы, и в столетиях, последовавших за Мистерией Голгофы, жила таким образом, что духовный мир был для нее само собой разумеющейся реальностью, что она на основании ее соб­ственных опытов могла говорить о духовном мире как о мире, столь же реальном, как цвета, тепло или холод для мира внешних чувств.

4

Все это заложено внутри души. Все это в периоды между смертью и новым рождением находится во взаимоотношени­ях с духовными мирами высших иерархий. Многообразное содержание вырабатывается тогда в этой душе.

5

Но вот такая душа в силу других кармических взаимо­связей должна снова воплотиться в теле, полностью предназ­наченном для интеллектуализма, которое в условиях совре­менной цивилизации способно воспринимать одни только ходячие понятия, относящиеся, собственно, лишь к миру вне­шних чувств. Тогда возможно лишь следующее: для этой инкарнации то, что касается спиритуальности, отступает в подсознание, а в интеллекте, который развивает такая лич­ность, может, пожалуй, присутствовать известный идеализм, тяга ко всевозможным идеям красоты, добра, истины; однако дело не доходит до того, чтобы те вещи, которые заложены в душе, поднялись из подсознания в обыкновенное сознание. Ныне существует много таких душ. И для того, кто в состо­янии созерцать спиритуальное, — для него вид некоторых человеческих лиц вступает в противоречие с тем, что прояв­ляется в жизни данных людей. Наружность гласит: «Тут, в глубине души, есть много спиритуальности». Но как только данный человек начинает говорить, в его речи не чувствуешь никакой спиритуальности. Поэтому, собственно, никогда еще в столь высокой степени, как именно теперь, лица людей не противоречили бы тому, что человек говорит.

6

Кто хочет понять, что необходимы сила и энергия, упор­ство и священное воодушевление для того, чтобы то, что уже принадлежит к нынешней эпохе, — а именно, интеллектуа­лизм, — преобразовать в спиритуальность, — чтобы мысли, идеи возносились в духовный мир и чтобы при помощи идей можно было найти путь как ввысь, к духу, так и к духовному в природе, — кто хочет это понять, должен уяснить себе, что именно интеллектуализм составляет самое сильное, какое только можно помыслить, препятствие для обнаружения спиритуального, находящегося в человеческой душе. И только тогда, когда это будет принято во внимание, человек, являю­щийся антропософом, обретает внутренний энтузиазм к тому, чтобы воспринимать идеи антропософии, которые ведь дол­жны считаться с интеллектуализмом эпохи и которые долж­ны, так сказать, принять облик современного интеллектуа­лизма. Но такой человек должен проникнуться тем, что им избраны ведь не относящиеся к миру внешних чувств идеи антропософии для того, чтобы постигнуть то, к чему эти идеи на самом деле относятся, а именно — духовное. Само погру­жение в идеи антропософии может самым надежным обра­зом вести нынешнего человека, если только он этого хочет, ввысь — в спиритуальное.

7

Последний тезис, мои дорогие друзья, мог быть впервые высказан, пожалуй, только в последние два-три десятиле­тия. Прежде это было еще невозможно. Ибо прежде, не­смотря на то, что власти Михаила было положено начало уже в конце 70-х годов XIX столетия, дело обстояло так, что идеи, которые время приносило людям, — даже идеа­листам, — были так сильно ориентированы на мир вне­шних чувств, что в 70-х, 80-х и 90-х годах подняться от интеллектуализма к спиритуальности было возможно только в исключительных случаях.

8

Действие этого факта я хотел бы сегодня показать вам на одном примере. Я хотел бы показать, что в ту эпоху, когда по тем причинам, которые я изложил именно в этом цикле лекций для членов Общества, должна была высту­пить антропософия как воззрение, проистекающее из спиритуального, — чрезвычайно сильно действовало то обсто­ятельство, что спиритуальность прошлого, которая вступа­ла в человеческие души, с неотвратимостью была оттеснена назад. Да, в конце прошлого столетия она, не имея возмож­ности проявиться, должна была отступить назад перед ин­теллектуализмом.

9

Поймите правильно, что я подразумеваю под этим. Возьмем, к примеру, какую-либо личность, которая жила во второй половине XIX столетия и которая имела в себе силь­ную спиритуальность, вынесенную из более ранней инкарна­ции: она вживается в современное образование, — в тогдаш­нее современное образование, — которое является насквозь интеллектуалистическим. Однако в той личности, которую я имею в виду, последующее действие былой спиритуальности является еще настолько сильным, что она хочет это выра­зить, — верно выразить. Но интеллектуализм этого не до­пускает. Эта личность получила интеллектуальное воспи­тание; эта личность живет в определенной общественной среде, у нее есть определенная профессия, — и повсюду интеллек­туализм; в этот интеллектуализм не может вступить то, что она несет в своей душе. Об этой личности можно сказать: она словно призвана к антропософии. Но такой человек не может стать антропософом, хотя если бы он смог внести в интеллект именно то, что приобретено из спиритуальности более ранней инкарнации, так это стало бы антропософией. Но это у него не может стать антропософией; оно отступает назад вследствие своего рода шока, полученного от интел­лектуализма. И самое большее, что может сделать подобная личность, это — обходиться повсюду с интеллектуализмом как с чем-то таким, к чему она не хочет приблизиться, чтобы то, что есть в ее душе, могло выступить в какой-либо после­дующей инкарнации. Теперь же это, естественно, выступить не может, ибо не соответствует наступившей эпохе. Такая личность может даже показаться косноязычной; но в отно­шении нее надо учитывать, что она повсюду судорожно от­ступает перед интеллектуализмом эпохи, чтобы не оказаться им затронутой.

10

Для пояснения этого я хотел бы привести пример. Я хо­тел бы прежде всего напомнить об одной личности древнос­ти, которая здесь часто упоминалась в связи с самыми раз­ными вещами. Это — Платон, философ V и IV дохристиан­ских веков, — душа, которая предвосхитила многое из того, о чем затем на протяжении столетий размышляло человече­ство. Ведь когда я указывал на великое духовное содержание школы Шартра, я указал на то, что дух Платона с дав­них пор жил в развитии христианства и что он нашел свое выражение в этих великих учителях школы Шартра именно так, как это могло быть тогда.

11