Глубокое значение имело то, что, например, Алан Лилльский (так звался он во время его земного существования) послал из духовного мира вниз на Землю одного своего уче­ника, достаточно подготовленного им в духовном мире, что­бы уладить все разногласия, какие могли возникнуть между платонизмом и аристотелизмом, но так, чтобы из схоласти­ческого принципа тогдашнего времени могла возникнуть гармония. Таковы были действия (особенно в XIII столе­тии) ради того, чтобы могли слиться вместе работа тех, кто (преимущественно в доминиканском одеянии) был на Зем­ле, и действия тех, кто оставался в потустороннем мире, так как они в ближайшее время не могли найти себе пригодных земных тел, чтобы выразить тот особый род духовности, ка­кой не мог вести к аристотелизму.

31

И вот как раз в XIII столетии возникало чудесное взаи­модействие между тем, что свершалось на Земле, и тем, что изливалось на нее свыше. Подчас люди, действовавшие на Земле, совсем не осознавали этого взаимодействия, но тем более его осознавали действовавшие наверху. Это было жизненным взаимодействием. Можно было бы сказать: мистериальный принцип был вознесен в небо и затем давал сво­им солнечным лучам падать оттуда на то, что действовало на Земле.

32

Это доходило до конкретных частностей и может быть в особенности на них прослежено. Алан Лилльский в своем собственном земном развитии как учитель Шартра мог продвинуться настолько далеко, что, достигнув определенного возраста, возложил на себя одеяние монаха-цистерцианца, стал цистерцианским священником. И в упражнения цистерцианского ордена тогда еще вливалось то, что в последний раз способствовало пробуждению вместе с христианством плато­новского мировоззрения.

33

Способ, каким Алан Лилльский послал вниз на Землю одного ученика, таков: этот ученик был послан, чтобы через доминиканский орден продолжала осуществляться та зада­ча, которая была возложена на аристотелизм. Переход, кото­рый тогда совершался, внешне выразился в особенности че­рез следующий знаменательный симптом: этот, сказал бы я, надземный ученик Алана Островитянина сперва носил на Земле цистерцианское одеяние, но позднее сменил его на одеяние доминиканское.

34

Тут мы встречаемся с теми индивидуальностями, которые в течение XIII и еще отчасти в XIV столетии действовали сообща сверхчувственно-чувственным образом: руководящие представители поздней схоластики и их ученики, в качестве давно связанных между собой человеческих душ, были свя­заны, однако, с великими душами школы Шартра.

35

Тогда имелся, я бы сказал, величественный, могучий все­мирно-исторический план, направленный к тому, чтобы те, кто не мог спуститься на Землю к аристотелизму, оставались в вышнем духовном мире в ожидании, пока другие взращива­ют на Земле под влиянием четких, восходящих к аристоте­лизму понятий и идей то, благодаря чему они были столь сокровенно связаны с оставшимися наверху. Это был дей­ствительно разговор, направлявшийся в XIII столетии от вышнего духовного мира к земному, и от земного мира — ввысь, к духовному.

36

В эту духовную атмосферу могло также проникать толь­ко истинное розенкрейцерство.

37

А потом, когда те души, которые низошли на Землю, что­бы осуществить импульс аристотелизма, выполнили, так ска­зать, свою задачу на Земле и поднялись в духовный мир, тогда в духовном мире началось взаимодействие, я бы сказал, между платониками и аристотеликами. И вокруг них находились те души, о которых я говорил, — души обеих групп антропософов, упомянутых мною.

38

В результате мы имеем большое число учеников Шартра, включенное в карму антропософского движения; в этот круг учеников вливались все те души, которые были причастны к одному или другому из двух течений, о которых я здесь говорил; в результате мы имеем большой круг, ибо в этом кругу живут многие из тех, кто ныне еще не нашел пути к антропософскому движению. Дело обстоит так, что в раз­ных переживаниях подготовлялось то, что ныне находится в антропософском поле деятельности.

39

Для цистерцианского ордена было, к примеру, примечатель­ным, что Алан Островитянин (или иначе — Алан Лилльский) облекся в цистерцианское одеяние, стал, будучи платоником, цистерцианским священником. В сущности, хотелось бы ска­зать, это оказалось включенным в цистерцианскии орден и ос­талось в нем. И я должен сказать (ибо почему бы в связи с такими закономерностями, какие здесь раскрываются, не сде­лать маленькие личные замечания, которые не вошли в «Мой жизненный путь»?), — я должен сказать следующее: «То, что научило меня познанию некоей взаимосвязи в этом направле­нии (другие взаимосвязи получались из совсем других направ­лений), состояло в том, что в своей жизни до веймарского пери­ода я не мог отвести глаз от цистерцианского ордена и, однако, неким образом постоянно удерживался в отдалении от него. Я рос, можно сказать, под сенью ордена цистерцианцев, который имел свои крупные филиалы в венском районе Нейштадте. Цистерцианские священники воспитывали большинство под­ростков в той стране, где я вырос. Я постоянно видел перед собой одеяние монахов цистерцианского ордена: это белая мо­нашеская ряса с черной перевязью посередине (мы называли ее «столой»). И если бы я имел повод сказать о таких вещах в «Моем жизненном пути», то сказал бы следующее: «Все, соб­ственно, в моем детстве предрасполагало мне идти по пути об­разования не в венском Нейштадтском реальном училище (где я учился), но в гимназии. А там была тогда цистерцианская гимназия. И эти примечательные силы меня одновременно и притягивали, и удерживали в отдалении.»

40

И опять-таки, весь кружок монахов, преподававших тео­логию в Венском университете и собиравшихся у Марии Евгении делле Грацие^*, состоял из цистерцианцев. Самые интимные теологические разговоры, самые интимные разго­воры о христологии я имел с цистерцианцами. Я хочу упо­мянуть об этом, ибо это придает некоторую красочность тому, что открывается взору, направленному именно на XII столе­тие, когда расцвет Шартра вносил свой свет в цистерцианскии орден. Ибо в замечательной учености цистерцианцев, кото­рая была так привлекательна, продолжало жить нечто, — конечно, в искаженном виде — от чудесного очарования Шартра. Важнейшие вопросы о самых разнообразных ве­щах были исследованы цистерцианцами, которых я хорошо знал. И эти самые вещи были для меня важнейшими, когда я сказал себе: невозможно, чтобы такие индивидуальности, какими были ученики Шартра, воплотились бы здесь. Но оказалось, по-видимому, что некоторые из индивидуальнос­тей, которые были связаны со школой Шартра, на краткое время воплотились (если я смею это так назвать) в тех лю­дях, которые носили цистерцианское орденское одеяние.

^* Мария Евгения делле Грацие (1864-1931) - австрийская поэтесса.

41

Я хотел бы сказать, что через тонкую перегородку, всегда продолжало действовать на Земле то, что было подготовле­но в сверхчувственном мире таким образом, как мною это было описано, и что затем вело к великой подготовке в пер­вой половине XIX столетия. И для меня был весьма приме­чателен тот разговор о Существе Христа, который я имел с одним священником цистерцианского ордена и который я упомянул в «Моем жизненном пути»^**. Этот разговор про­исходил на улице при уходе из дома делле Грацие и факти­чески был проведен не с нынешней догматически-теологи­ческой точки зрения и не с точки зрения неосхоластики, но был проведен со всем углублением в то, что некогда наличе­ствовало, — с аристотелевской четкостью понятий, а также и с платоновской просветленностью.

^** Подразумевается приведенная в 7 главе беседа Рудольфа Штейнера со священником цистерцианского ордена Вильгельмом Нейманом («Мой жизненный путь». ПСС, том 28).

42

То, что должно было возникнуть в антропософии, уже просвечивало, хотя и таинственным образом, сквозь события времени. Это просвечивало также не через человеческую душу, вплетенную в то или иное вероисповедание или соци­альное движение, но просвечивало, пожалуй, через то, чем эта человеческая душа была связана с великими духовными те­чениями, действующими на Земле. И можно было уже уви­деть, как во всевозможных действиях людей в различных областях, в промежутках времени от наступления предыду­щей эпохи Михаила и до истечения периода Кали-Юги, Дух времени гласил таким образом, что это был призыв антропо­софских откровений. Можно было узреть жизненное появ­ление антропософии, — словно некоего существа, которое должно было родиться, но покоилось, как в материнском лоне, в том, что, начиная с первых христианских столетий, готови­ло школу Шартра и затем нашло свое продолжение в сверх­чувственном мире, взаимодействуя с тем, что продолжало действовать на Земле в аристотелевски окрашенной защите христианства.

43

Тогда ведь из тех импульсов, которые мы находим в про­изведении Алана Лилльского «Против еретиков», возникло такое явление, как «Summa fidei catholicae contra gentiles» Фомы Аквинского^*. Так возникла характерная черта того времени, которую мы замечаем во всех тех картинах, где до­миниканские церковные учителя попирают ногами Аверроэса, Авиценну и других. Это означало жизненную защиту спи ритуального христианства, но в то же время переход в интеллектуализм.

^* Фома Аквинский (1225-1274), прозванный Ангелическим доктором.

44

Я не в состоянии, мои дорогие друзья, на теоретизирую­щий лад изложить нечто такое, что есть мир фактов, ибо при теоретизировании эти вещи становятся поблекшими, утрачи­вают полнокровие. Я хотел поставить перед вашими душа­ми факты, которые помогут вам ощутить, куда направить взор, чтобы узреть те души, которые перед их теперешним земным существованием имели духовное существование меж­ду смертью и новым рождением, а на Земле получили стрем­ление к антропософии.

45

Самые противоположные воззрения действуют в мире совместно, чтобы дать некое целое. И в настоящее время дей­ствуют те самые души, которые в XII столетии работали в великой школе Шартра, а также те души, которые были свя­заны с ними в большом духовном сообществе, но в сверхчув­ственном мире и в начале XIII столетия. Духи Шартра дей­ствуют в настоящее время сообща с теми, которые, будучи связаны с ними, впоследствии культивировали аристотелизм (неважно, что одни из них действовали здесь, на Земле, а другие пока еще не могли спуститься на Землю), подготав­ливая новую спиритуальную эпоху для Земли. Теперь вам надлежит собрать те души, что издавна связаны с вами; со­вместно всеми этими душами может быть основана спиритуальная эпоха, чтобы в относительно короткое время, внутри идущей к погибели цивилизации, создать возможность для того, чтобы, вступив в земные инкарнации, духи Шартра из XII столетия стали действовать сообща со связанными с ними духами из XIII столетия. Тогда все эти души, находясь в земном существовании, смогут сообща работать, сообща дей­ствовать, чтобы заново взрастить спиритуальность внутри современной цивилизации, в противном случае несущейся к упадку, гибели.

46

Замыслы, которые будут, так сказать, ныне взращиваться не на Земле, но во взаимодействии между Небом и Землей, — эти замыслы я хотел вам охарактеризовать. Если вы уг­лубитесь в то, что заключается в этих замыслах, тогда на ваши души начнут действовать духовные подосновы того, что выразится в совместном устремлении человеческих душ в антропософское движение.

47