За тем временем, которое я здесь изобразил, последовало время, когда в Европе христианство приняло меры к тому, чтобы давать что-то людям, которые уже ничего не знали о своих астральном и эфирном телах. Христианство приняло меры к тому, чтобы суметь что-то сказать о духовном мире людям, лишенным этой опоры. Ибо когда в первые века древ­ние учителя христианства обращались к тогдашним христи­анам, то они уже находили большое число таких слушателей, которые из одного только почитания внешнего авторитета могли принимать их слова за истину. Но такой наивный склад души у людей того времени способствовал принятию этих слов за истину, лишь если они говорились от всего сер­дца и были преисполнены теплотой и энтузиазмом. А на­сколько теплыми и исполненными энтузиазма были сердца тех, кто проповедовал христианство в первые века, теперь вовсе не представляют себе, — теперь, когда это часто пре­вращается в чисто словесную проповедь.

20

Но когда те, кто мог так говорить, обращались к таким душам, которых я только что описал, какие же слова они могли говорить им? Они могли говорить так: «Взгляните на то, что, подобно сиянию радуги, имеется над растениями, что появляется при вожделении в животных, взгляните на это: это есть отблеск, это есть откровение духовного мира, того духовного мира, о котором мы вам говорим, того духовного мира, из которого происходит Христос». Так говорилось этим людям о духовных сокровищах мудрости, и то, что говори­лось им, не было для них чем-то незнакомым. Им говорили о том, что они сами могли вспомнить, — о том, что они сами могли лицезреть при известных условиях, при нежном сол­нечном освещении, в качестве духа в природе.

21

И когда говорили им о том, что есть Евангелие, возвеща­ющее о духовных мирах, о духовных тайнах, когда им гово­рили о тайнах Ветхого Завета, тогда опять же говорили не о чем-то незнакомом. Вот что им говорили: «Здесь — слова Завета; эти слова написаны людьми, более ясно, чем вы, вни­мающими тихо доносящейся речи о той духовности, в кото­рой ваши души находятся между засыпанием и пробужде­нием. Но и вы знаете об этой, смутно доносящейся до вас духовной речи, когда просыпаетесь утром». Так что об этом можно было говорить таким людям как о чем-то знакомом.

22

И в беседе, которую священники, проповедники того време­ни вели с этими людьми, заключалось то, что переживалось в самих душах этих людей. Итак, в то время слово было еще живым и могло применяться как живое.

23

А затем, когда эти души, к которым можно было обра­щаться живыми словами, проходили через врата смерти и взирали на Землю, тогда они видели там, внизу, наступление вечерних сумерек этого живого слова и имели ощущение: наступают сумерки Логоса. Это было основным чувством тех душ, о которых я говорил, — душ, прошедших через вра­та смерти в VII, VIII, IX веках или еще несколько ранее. При созерцании Земли они имели чувство: внизу, на Земле, наступают вечерние сумерки живого Логоса. И в душах этих людей жило изречение: «И Слово стало плотью и обитало среди нас». И они ощущали: люди все в меньшей степени представляют собой обитель для Слова, которое должно жить во плоти, должно продолжать жить на Земле.

24

И это вновь вызвало некое основное настроение у душ, которые жили в духовном мире в промежутке между VII, VIII и XIX, XX столетиями, — независимо оттого, имели ли они какое-либо промежуточное воплощение. Это было сле­дующее настроение: «Христос, правда, живет для Земли, ибо ради Земли Он и умер, но Земля не может принять Его, и на Земле должна возникнуть такая сила, чтобы души могли принять Христа!» Это настроение пронизывало в период между смертью и новым рождением (наряду со всем прочим, что я описал) души тех людей, которых при их земной жиз­ни относили к еретикам: потребность нового, обновленного откровения Христа, возвещения Христа.

25

И под влиянием такого душевного настроения эти раз-воплощенные люди ощущали, что на Земле происходит что-то для них еще совершенно незнакомое. Они учились пони­мать то, что происходит на Земле. Они видели, что на Земле души все в меньшей степени могли быть охвачены духом, что там уже больше не оставалось людей, которым можно было бы сказать: «Мы благовествуем вам о духе, который вы сами можете узреть витающим над растительным миром и мерца­ющим у животных. Мы наставляем вас Завету, начертанному звучаниями, отголоски которых и вы еще можете слы­шать, если у вас всплывет остаточное чувство того, что пере­живалось вами ночью». — Всего этого уже больше не было.

26

Они взирали из вышнего мира туда, где положение вещей полностью изменилось, взирали на то, как в христианстве прежняя способность речи заменилась неким суррогатом. Ибо хотя проповедникам и прежде приходилось говорить людям, подавляющая часть которых уже не имела никакого сознания о духовном в земной жизни, но тогда еще жило предание и само употребление речи происходило из тех вре­мен, когда полагали: если говорится о духе, то люди могут хоть как-то ощутить дух.

27

Все это стало исчезать в IX, X и XI столетиях, — возника­ет совсем иной строй души даже в отношении слушания. Прежде, когда люди слушали речь человека, говорившего вдохновенно-духовно, исполненного божественным энтузи­азмом, они имели чувство, что при слушании несколько вы­ходишь из самого себя, несколько погружаешься в свое эфир­ное тело, до известной степени покидаешь свое физическое тело. И опять-таки, имели чувство приближения к своему астральному телу. Постоянно присутствовало также легкое ощущение порыва во время слушания. Ценилось не просто слушание ушами, а скорее, то, что переживалось в тихом по­рыве. При этом слушатели сопереживали тем словам, кото­рые говорились боговдохновенными людьми.

28

Это стало исчезать в IX, X, XI столетиях и полностью исчезло в XIV веке. Все более привычным становилось про­стое слушание. И вот тогда возникла потребность апеллиро­вать к чему-то другому, когда говорили о духовном. Тогда возникла потребность из самого слушающего человека из­влечь то, что станет для него воззрением о духовном мире. Возникла потребность, так сказать, обработать слушателя таким образом, чтобы он все же был вынужден сказать нечто о духовном мире, несмотря на свое закостеневшее тело. И отсюда возникла потребность давать наставление о духов­ном мире в форме вопросов и ответов. Когда спрашивают, то сами вопросы всегда имеют в себе нечто суггестивное. Спра­шивают: «Что такое крещение?» — и подготовляют при этом человека к определенному ответу. Или спрашивают: «Что такое конфирмация?» Или: «Что такое Дух Святой?» Или: «Что такое смерть?» Или: «Каковы суть семь грехов?» Ког­да разрабатывают эту игру в вопросы и ответы, то тем самым подменяют стихийное слушание и разумение. Так в это вре­мя возникает катехизис — сначала среди людей, пришедших в школы, где изучалось в форме вопросов и ответов то, что можно было сказать о духовном мире.

29

Вы видите, что нужно внимательно рассматривать такие события. Это с особой силой переживали те души, которые находились в вышнем, в духовном мире. Они воспринимали это так: «Вот, к земным людям теперь должно прийти нечто такое, чего мы не могли знать, что нас совсем не коснулось, будучи чужим нам! И это для нас сильнейшее впечатление, — то, что внизу, на Земле, возник катехизис.» Когда исторически, внешним образом, описывают возникновение катехизиса, это не имеет особенного значения, но когда рассматриваешь воз­никновение катехизиса так, как оно представляется со сторо­ны сверхчувственного мира, тогда видишь его большое значе­ние. Отныне там, внизу, люди должны совершать совсем но­вую работу в глубинах своих душ; отныне они должны по­средством катехизиса заучивать то, во что они должны веровать.

30

Итак, я описал вам одно из возникавших ощущений. Дру­гое же я хочу изобразить вам следующим образом: если мы возвратимся к первым векам христианства, то тогда еще было невозможно, чтобы христианин, придя в церковь, садился или, стоя на коленях, выслушивал всю мессу с начала до конца — вплоть до молитв, следующих за причастием. Это было недопустимо для всех — выслушивать всю мессу. Те, кто становились христианами, делились на две группы. Во-пер­вых, это «оглашенные», которые могли присутствовать на мессе лишь до момента, когда заканчивалось чтение Еванге­лия; после же Евангелия подготовляется таинство пресуще­ствления, и тогда они должны были удалиться. И лишь те, кто предварительно уже долгое время готовился к внутрен­нему настроению святости, необходимому для восприятия таинства пресуществления, — эти так называемые «причаст­ники» имели право остаться и слушать мессу до конца.

31

Это было совсем другим участием в мессе. Те люди, о которых я тут говорил, — люди, прошедшие в своих душах переживания, описанные мной, при взгляде вниз, на Землю, видевшие странное и неприемлемое для них преподавание катехизиса, — эти люди в своем культе еще сохраняли древ­ний христианский обычай — допускать к слушанию всей мессы, к участию в ней только после длительной подготовки. Эти люди вполне различали экзотерическое и эзотерическое в мессе. Как эзотерическое рассматривалось ими то, что про­исходит при пресуществлении.

32

И вот, они взирали вниз на то, что происходило в ставшем внешнем христианском культе, и видели: вся месса стала экзотерической. Вся месса происходит также и перед теми и при участии тех, кто не достиг еще, пройдя особую подготов­ку, необходимого духовного настроения. Да и может ли человек на Земле действительно подойти к Мистерии Голго­фы, если он настроением, далеким от святости, воспринимает пресуществление? — Так ощущали эти души, находившиеся между смертью и новым рождением. А тот, кто не понимает пресуществления, тот не понимает и таинства Голгофы. Так думали эти души, находясь между смертью и новым рожде­нием. Христос больше не познается людьми в Своем Суще­стве. Культ больше не постигают.

33

Это оседало во внутреннем мире этих душ. И когда эти души взирали на то, что было выработано как символ при совершении мессы, — на «Святую Чашу», где помещается на подставке, имеющей форму лунного серпа, «гостия», — тогда они чувствовали: это есть живой символ того, как некогда искали в Христе Солнечное Существо. Ибо на каждой «Свя­той Чаше» изображены лучи Солнца. Но ныне утрачено по­стижение связи между Христом и Солнцем, остался только символ этого. — Это сохранилось до сегодняшнего дня в виде символа, но этот символ уже не понимается людьми! Это было вторым их ощущением. Затем следовало усиление чувства, понимания того, что должно прийти некое новое переживание Христа.

34