Дорнах, 11 июля 1924 г.

Члены Антропософского общества приходят в это Обще­ство, как это само собой разумеется, исходя из основ, зало­женных в их душевном строе. И если говорить о карме Ан­тропософского общества, как это мы сейчас делаем, и вообще о карме антропософского движения, исходя из кармического развития его отдельных членов и групп членов, то, естествен­но, надо видеть основания для этой кармы в душевном строе тех людей, которые ищут антропософию. Это мы и начали делать. Теперь нам надо узнать еще кое-что об этом душев­ном строе для того, чтобы продолжить наше рассмотрение кармы антропософского движения.

1

Я уже указал на то, что самое важное в душевном строе антропософов обусловливается тем, что они совершили и пережили во время своей инкарнации, происходившей в пер­вые века основания христианства. Могли иметь место и про­межуточные инкарнации, но особенно важна инкарнация, бывшая в период от IV до VIII столетия христианской эры. Рассмотрение этих инкарнаций показало нам, что мы долж­ны различать две группы лиц, приходящих к антропософии. Мы охарактеризовали эти две группы. Но теперь мы долж­ны обратить внимание на то имеющее большое значение об­щее, что заложено в основе тех душ, которые проделали раз­витие, охарактеризованное мною в последней лекции.

2

Рассматривая первые века христианства, мы оказываемся в эпохе, когда люди были еще совсем иными, чем теперь. Когда теперь человек просыпается, то это происходит так, что он с большой скоростью «проскальзывает» в свое физи­ческое тело, правда, с той оговоркой, которую я уже приво­дил. Я говорил уже, что это «проскальзывание» и дальней­шее внедрение в физическое тело продолжается весь день, но восприятие возвращения астрального тела и «я» появля­ется необычайно быстро. Сегодня при пробуждении челове­ка нет никакого промежутка времени между появлением восприятия эфирного тела и восприятием тела физического: люди быстро проходят через восприятие эфирного тела, со­всем не замечают тела эфирного и сразу же погружаются в физическое. Такова особенность современного человека.

3

Особенность же людей, живших в первые века христиан­ской эры, была в том, что, пробуждаясь, они ясно сознавали: я спускаюсь сейчас в нечто двоякое — в эфирное тело и в тело физическое. И они знали: сначала проходишь через восприятие эфирного тела и только потом попадаешь в тело физическое. И было так, что люди в момент пробуждения лицезрели перед собой хотя и не всю панораму своей про­текшей до того земной жизни, но все же многие образы из этого своего прошлого. И кроме того, они имели перед собой еще нечто, что я сейчас охарактеризую. Ибо то, что поэтапно проникало в лежащее еще в кровати, — в эфирное и физи­ческое тело, — оказывало тогда во все время бодрствования иное действие и вызывало иные переживания, чем те, кото­рые мы теперь имеем в бодрственном состоянии.

4

Опять-таки, рассматривая процесс засыпания, как он про­исходит в настоящее время, надо отметить следующее: когда «я» и астральное тело выходят из физического и эфирного тел, то «я» очень быстро всасывает в себя астральное тело. А так как само «я» тут никак не может противостоять Космо­су, — не может еще ничего воспринимать, — то человек при засыпании перестает что-либо воспринимать. То, что проса­чивается при этом как сновидения, — это ведь только нечто спорадическое.

5

И опять же, это было иначе в те прошедшие времена. Тогда «я» не сразу всасывало в себя астральное тело, но астральное тело после засыпания оставалось самостоятель­ным в своей, свойственной ему, субстанции. И, в известной мере, так оно продолжало существовать в течение всей ночи. Так что, просыпаясь утром, человек не пробуждался из ка­кой-то тьмы бессознательного, но он просыпался, имея следу­ющее ощущение: ты жил там, в мире, исполненном света, в котором совершались различные события. Хотя это пережи­валось в образах, но в них находили выражение всевозмож­ные события. — Так что в то время человек имел промежуточные впечатления между бодрствованием и сном. Они были нежными, интимными, но они существовали. Это полностью прекратилось у цивилизованного человечества только к на­чалу XIV столетия. Благодаря этому все те души, о которых я говорил, переживали мир иначе, чем современные люди. Давайте всмотримся в то, как люди того времени, а значит, и мы все, мои дорогие друзья, переживали тогда мир.

6

Вследствие того, что между погружением в эфирное тело и погружением в тело физическое существовал промежуточ­ный этап, человек во время бодрствования, взирая на приро­ду, видел не только будничный, прозаический мир внешних чувств, который сейчас видит человек и который, если он хочет получить более полный его образ, он может дополнить лишь при помощи своей фантазии. Но в то время он, взирая, скажем, на растительный мир, например, на цветущую лу­жайку, видел как бы некое нежное голубовато-красноватое облачко — особенно когда солнце светило более нежно, а не так, как в полдень. Он видел, как над лужайкой простирает­ся некая голубовато-красноватая, многообразно волнующая­ся и клубящаяся дымка. То, что видят сегодня как легкую дымку над лугом, образованную водными парами, тогда ви­дели в его духовно-астральном. Так видели и крону каждо­го дерева, окутанную в такое облачко. Так видели посевы на полях, видели, как из Космоса нисходят в почву дымчатые красновато-голубоватые излучения.

7

А взирая на животных, получали такое впечатление, что они имеют не только физический облик, но что этот физи­ческий облик находится внутри некоей астральной ауры. Нежным, интимным было восприятие этой ауры, — особенно когда этому способствовали определенные условия мягкого солнечного освещения. Именно тогда ее воспринимали. Та­ким образом, во внешней природе видели везде деятельность духовного.

8

А когда умирали и имели в первые дни после прохожде­ния через врата смерти переживание панорамы своей минув­шей земной жизни, выступающей после смерти, тогда имели такое ощущение, что могли сказать себе: теперь я высвобож­даю из своего организма то аурическое, которое я видел, как аурическое в природе. Оно возвращается туда: мое эфирное тело возвращается на свою родину. Так ощущали тогда.

9

В еще более старые времена все эти ощущения были, ко­нечно, гораздо сильнее. Но они существовали, правда, в ос­лабленном виде, и в то время, о котором я сейчас говорю. И когда, пройдя через врата смерти, лицезрели это, то имели ощущение: во всей этой духовной деятельности и жизни, ко­торую я видел в природе и в природных процессах, звучит слово Бога Отца, и к Отцу идет мое эфирное тело.

10

Поскольку человек в то время, благодаря иначе происхо­дившему пробуждению, видел таким образом, он видел и свои собственные внешние оболочки иначе, чем это стало впос­ледствии. Когда человек засыпал, то его астральное тело не сразу всасывалось его «я». В таком состоянии астральное тело «звучит». В «я» спящего человека звучало из духов­ных миров великое многообразие того, что он не мог слы­шать при бодрствовании. В те времена оно звучало уже не так ясно, как в древности, но все же в нежной, интимной форме оно звучало. И при пробуждении человек имел чув­ство: от засыпания до пробуждения я был причастен в свет­лых космических пространствах разговору духов.

11

И когда в дальнейшем человек, спустя несколько дней пос­ле прохождения через врата смерти, слагал свое эфирное тело и жил уже в теле астральном, то он имел следующее чувство: в этом астральном теле я переживаю в обратном порядке все то, что думал и делал на Земле. Но я переживаю все это в том же самом астральном теле, в котором каждую ночь жил во сне. И если при пробуждении человек переносил в бодрство­вание только нечто неопределенное, то теперь, когда он между смертью и новым рождением переживал в своем астральном теле — в обратном порядке — свою земную жизнь, он чув­ствовал: в этом моем астральном теле живет Христос. Я этого только не замечал, но каждую ночь мое астральное тело жило в реальности Христа. И теперь человек знал: пока он в своем астральном теле переживает в обратном порядке свою зем­ную жизнь, его не покидает Христос.

12

Какую бы позицию мы ни занимали в первые века хрис­тианства по отношению ко Христу — так ли, как первая группа людей, о которых я говорил, или как вторая группа, или же совсем по-язычески, или же в усталости от язычества, — все равно после смерти мы имели совершенно достовер­ное переживание, — без присутствия на Земле, — великого факта Мистерии Голгофы, а именно, следующего: Христос, то Существо, которое было правящим на Солнце, теперь со­единилось с тем, что живет как человек на Земле. Это пере­живали все те, кто в первые века христианского развития подошли близко к христианству. Для других же то, что им доводилось пережить после смерти, оставалось до некоторой степени непонятным. В этом и состояло коренное различие переживаний душ в первые века христианства, а также и позднее.

13

Но это повлекло за собой и нечто другое. Это привело к тому, что человек, в бодрственном состоянии взирающий на природу, ощущал эту природу как область, подвластную Богу Отцу. Ибо все духовное, что он там замечал как творящее и живое, было для него выражением, откровением Бога Отца. И он ощущал, что этому миру к тому времени, когда Христос появился на Земле, чего-то недостает для человечества, — недостает принятия Христа в земную субстанцию. Человек тогда еще ощущал живое начало Христа наряду с природ­ными процессами и природными силами. Ибо ведь было нечто, связанное с тогдашним восприятием природы, в кото­рой видели духовное прядение и правление.

14

То, что ощущалось тогда, как духовное прядение и прав­ление, то, что витало в виде изменчивых духовных образов над всем растительным и животным, — это воспринималось непредвзято чувствующим человеком так, что он выражал это ощущение в словах: это есть невинность природного бытия. Да, мои дорогие друзья, то, что тогда можно было духовно лицезреть, — это называли именно невинностью природного бытия, невинностью правления природных сил; и говорилось о невинной духовности в природном бытии. Но когда просыпались, то внутренне чувствовали: то, что мы переживали между засыпанием и пробуждением как мир сияющей, звучащей духовности, теперь ощущается так, что в нем может править как добро, так и зло. В нем, через него, когда оно звучит из глубины духовного, говорят как добрые, так и злые духи, — только добрые духи хотят поднять еще выше невинность природы и сберечь ее, а злые духи привно­сят в невинность природы виновность. И везде, где жили такие христиане, правление добра и правление зла воспри­нимались благодаря именно тому обстоятельству, что в со­стоянии сна астральное тело человека не было втянуто в его «я».

15

Но не все те, кто называл себя тогда христианами или вообще близко стоял к христианству, обладали таким духов­ным строем. Было большое количество людей, живших в южных и средних областях Европы, которые говорили: «Да, мое внутреннее существо, живущее между засыпанием и про­буждением, принадлежит как к сфере добра, так и к сфере зла.» Люди много, очень много размышляли о глубине тех сил, которые вызывают в душе человека добро и зло. С тру­дом ощущалось то, что душа человека поставлена в мир, в котором происходит битва между силами добра и зла. В самые первые века христианства этого ощущения еще не было среди людей Южной и Средней Европы, но в V и VI веках оно стало возникать все чаще и чаще, — особенно среди людей, получавших знания с Востока. Самым различ­ным образом поступали эти знания с Востока. Это душев­ное настроение распространялось широко в тех областях, которые в дальнейшем называли «Болгарией» (интересно, что это название сохранилось за этими областями и тогда, когда их заселили совсем другие народы). И людей, особен­но сильно развивших в себе такое душевное настроение, в Европе долго называли в позднейшие века «болгарами». В первую половину Средних веков в Западной и Средней Ев­ропе «болгарами» назывались те люди, которые были осо­бенно сильно затронуты идеей противоположности добрых и злых космических духовных сил. Это наименование — «болгары» — можно было встретить по всей Европе в отно­шении тех людей, которых я сейчас охарактеризовал.

16

Приблизительно в таком душевном настрое находились те души, о которых я здесь говорю, — которые при своем дальнейшем развитии пришли к тому, чтобы лицезреть величественные образы сверхчувственного культа, происходив­шего в первой половине XIX столетия, и принимать в них участие. Все то, что эти души могли пережить, сознавая себя внутри борьбы между добром и злом, — все это они внесли в жизнь между смертью и новым рождением. И это придало определенный отпечаток и окраску душам, стоявшим тогда перед этими могучими образами.

17

Сюда прибавилось и нечто другое. Эти души были пос­ледними из тех душ внутри европейской цивилизации, кото­рые еще сохранили в себе нечто от раздельного восприятия эфирного и астрального тел при бодрствовании и сне. Узна­вая друг друга по этим особенностям душевной жизни, они жили обычно в общинах. В среде тех христиан, которые все сильнее сплачивались вокруг Рима, их рассматривали как еретиков. В то время не заходили так далеко, чтобы подвер­гать еретиков такому же суровому осуждению, как в после­дующее время, но все же считали их еретиками. Их воспри­нимали как жутких, зловещих людей, имея впечатление, что они видят больше, чем остальные люди, и благодаря своим восприятиям во сне, они и к Божественному относятся по-другому, чем прочие люди, среди которых они жили. Ибо последние давно уже утеряли это, уже давно приблизились к тому душевному состоянию, которое стало обычным в XIV столетии в Европе.

18

Но когда эти люди, о которых я сейчас говорю, — люди, отдельно воспринимающие астральное и эфирное тела, — проходили через врата смерти, то они отличали себя от тех, кто был иным. И не следует думать, что человек во время между смертью и новым рождением лишен всякого участия в том, что происходит на Земле под влиянием людских по­ступков. Подобно тому, как мы отсюда взираем на небесно-духовный мир, так между смертью и новым рождением взи­рают из небесно-духовного мира на Землю. Как отсюда при­нимают участие в жизни духовных существ, так же из ду­ховного мира участвуют в том, что переживают на Земле земные существа.

19