Поставим перед собой вопрос: что же такое антропосо­фия в своей реальности? Да, мои дорогие друзья, если вы воспримите все те чудесные, величественные имагинаций, которые были явлены в своего рода сверхчувственном куль­те в первой половине XIX столетия, и переведете их в чело­веческие понятия — то вы и получите антропософию.

17

Для ближайшего более высокого уровня переживания, для ближайшего духовного мира, из которого человек спускает­ся в земное существование, антропософия была там, в первой половине XIX столетия. Антропософия была не на Земле, а была там. И если теперь взирают на антропософию, то взи­рают в направлении первой половины XIX столетия, совер­шенно определенно видят ее там. Да, уже в конце XVIII столетия она там видна.

18

Видите ли, люди могут иметь следующее переживание. Был некий человек, который однажды попал в своеобразное положение. Один из его друзей поднял вопрос о великой загадке человеческого земного существования^*, но этот его друг был ограничен «окантовкой» кантовской философии и все выливалось у него в абстрактно-философских понятиях. Другой же не мог удовлетвориться таким кантовским мыш­лением. Все это вызвало в его душе вопрос: как связаны друг с другом у человека разум и чувственно воспринимае­мое? И вот тогда ему приоткрылись, я не сказал бы «врата», а «шлюзы», через которые на одно мгновение в его душу проник свет из тех областей Вселенной, в которых разыгры­вались эти могучие имагинации. И вот то, что проникло в его душу, не через врата и даже не через окна, а через шлю­зы, будучи переведено в миниатюрные образы, появилось на свет как «Сказка о зеленой Змее и прекрасной Лилии». Ибо этот человек, о котором я говорю, был Гёте.

^* Гёте написал свою «Сказку о зеленой Змее и прекрасной Лилии» в 1795 г. под впечатлением сочинения Шиллера «Об эстетическом воспитании челове­ка» (1795 г.). Ср.: «Новая духовность и переживания Христа в двадцатом столетии» (ПСС, том 200).

19

То, что появилось как «Сказка о зеленой Змее и прекрас­ной Лилии» — это миниатюрные отображения, подчас даже сведенные до уровня красивости. Поэтому не должно ка­заться особенно удивительным то, что когда надо было дать антропософию в художественных образах, пришлось опять прибегнуть к имагинациям. И мои «Врата Посвящения» по своей структуре схожи со «Сказкой о зеленой Змее и пре­красной Лилии», хотя по содержанию они совсем иные^*

^* См.: «Наброски, фрагменты и паралипомена к четырем Драмам-мистери­ям» (ПСС, том 44).

20

Видите ли, дело обстоит так, что уже через прошедшее мы можем проникнуть взором и в более глубокие связи. Каж­дый, кто сколько-нибудь имел дело с оккультными фактами, знает, что то, что происходит на Земле, есть в основном отра­жение того, что еще много раньше разыгрывалось в духов­ном мире, — правда, в несколько ином виде, ввиду отсут­ствия вмешательства определенных духов противодействия, духов препятствий. Но оно происходит вначале в духовном мире.

21

И те души, которые собирались спуститься в земное су­ществование в конце XIX или в начале XX столетия, — или же на рубеже этих столетий, — они принесли с собой и некое стремление, правда, подсознательное, ознакомиться также с космологией и тому подобным, узреть мир также с антропо­софской точки зрения. Но воспламененность этих душ в отношении Христа была так велика, что они ощутили бы угры­зения совести, если бы то, что затем стало антропософией и к чему они были привлечены во время их доземного существо­вания, не оказалось при встрече с ней проникнутым Христо­вым импульсом. Такова одна группа (в общих чертах, ко­нечно).

22

Другая же группа жила иначе. Эта другая группа, когда ей предстояло спуститься к ее современной инкарнации, не имела еще, можно сказать, той усталости от язычества, какую уже имели те души, о которых я говорил ранее. По сравне­нию с ними они прожили сравнительно короткое время на Земле, имели меньшее количество инкарнаций. За время этих немногих инкарнаций они преисполнились теми могучими импульсами, которые получаешь именно тогда, когда пребы­ваешь в живом общении с многочисленными языческими богами в течение ряда земных жизней; эта связь продолжа­ет воздействовать и на позднейшие инкарнации. Среди них были и такие души, которые в первые века христианства еще не чувствовали усталости от древнего язычества и в которых еще сильно продолжали действовать древние им­пульсы, хотя сами они более или менее склонялись к хрис­тианству, которое тогда еще медленно высвободилось из язы­чества. Эти души воспринимали христианство преимуще­ственно интеллектом, пронизанным душевностью, — всегда при участии интеллекта. Они много размышляли о христи­анстве, причем вы не должны подозревать их в ученом мыш­лении. Это могли быть и сравнительно простые люди — люди простых земных занятий и положений, — но они при этом много думали.

23

Опять-таки неважно, следовала ли за этим какая-нибудь промежуточная инкарнация. Она могла бы, конечно, кое-что изменить, но существенно то, что когда эти души проходили через врата смерти, они могли взирать на Землю так, что хри­стианство представлялось им как нечто такое, во что им надо еще только врасти. Так как они еще мало устали от древнего язычества, так как они несли в своих душах еще сильные импульсы от древнего язычества, они как бы еще дожидались того времени, чтобы стать сначала истинными христианами.

24

Именно те люди, о которых я говорил восемь дней тому назад как о тех, которые вели борьбу с язычеством, будучи на стороне христиан, сами принадлежали к таким душам, которые несли в себе еще много языческого, много язычес­ких импульсов и, в сущности, еще ждали того, чтобы стать истинными христианами. Когда эти души прошли врата смерти, вступили в духовный мир, провели там жизнь между смертью и новым рождением, а затем в первой половине XIX столетия или немного раньше предстали перед теми могучи­ми, исполненными славой имагинациями, тогда они узрели, извлекли из этих имагинаций чистые импульсы, побуждаю­щие их к работе, деятельности. Эти импульсы они приняли преимущественно в свою волю. И если направить оккульт­ный взор на то, что несут в своей воле эти души, то еще и сегодня в этой воле часто обнаруживается отпечаток тех могучих имагинаций.

25

Но души, вступающие с таким строем в земную жизнь, имеют прежде всего потребность — то важнейшее, что они пережили в земном бытии при их работе над кармой, снова пережить таким образом, как это надлежит в земных усло­виях. Духовная жизнь в первой половине XIX столетия для душ первого рода, для первой группы душ, протекала так, что они, исходя из глубокой душевной потребности, стали участ­никами того сверхчувственного культа. Но при этом они пришли в состояние, так сказать, неопределенного настрое­ния, так что при нисхождении на Землю у них остались лишь неясные воспоминания, к которым, однако, затем смогла прим­кнуть — путем уразумения — преображенная в земных ус­ловиях антропософия. Тогда как сплоченность другой груп­пы была результатом решения, принятого этими душами, ко­торые еще не были утомлены язычеством, но вместе с тем ожидали возможности стать, в результате надлежащего раз­вития, христианами. Это было так, как если бы они вспомни­ли о своем решении, принятом ими в первую половину XIX столетия: перенести вниз на Землю, преобразовать в земные формы все то, что предстояло тогда перед ними в могучих образах. Именно тогда, когда мы взираем на какого-нибудь такого антропософа, который прежде всего несет в себе импульс к деятельной работе в антропософии, — именно среди таких антропософов мы находим души этого второго опи­санного нами рода. Оба этих типа отчетливо отличаются друг от друга.

26

Но, дорогие друзья, теперь вы, пожалуй, скажете: да, все это, что там ни говори, конечно, объясняет нам многое об Антропософском обществе; но становится боязно и жутко, когда подумаешь, что же там еще дальше последует, когда получаешь разъяснения о вещах, относительно которых хо­чется оставаться в неведении. Что же, придется нам теперь подумать: к какому из двух типов мы относимся?

27

На это должен быть дан совершенно определенный от­вет. Ответ, который должен быть дан, таков: если бы Антро­пософское общество было чем-то, содержащим в себе лишь некое теоретическое учение или, может быть, какое-то испо­ведание тех или иных идей, относящихся к космологии или к христологии и т. д., — если бы оно было в своем существе этим, то оно поистине не было бы тем, чем оно должно быть по замыслу стоящих у его первоисточника. Антропософия должна действительно стать тем, что сможет преобразовать жизнь настоящего антропософа, что сможет перенести в ду­ховное то, что сегодня можно переживать только в его без­духовных проявлениях.

28

Я спрашиваю вас: действует ли очень плохо на ребенка, если ему в определенном возрасте даны разъяснения относи­тельно определенных вещей? До известного возраста дети не знают, французы ли они, немцы, или норвежцы, или италь­янцы; всякие вопросы о том, кто они такие, не имеют для них большого значения. Они об этом ничего не знают. Вам ведь не приходилось встречаться с грудными младенцами-шови­нистами, да и среди трехлетних детей едва ли можно найти шовинистов. Лишь по достижении определенного возраста начинают осознавать: ты — немец, ты — француз, ты — анг­личанин, ты — голландец и т. д. Разве не естественным обра­зом люди в свое время вживаются в эти вещи? Разве гово­рят, что это недопустимо, чтобы подростком узнать, что ты поляк или француз, немец или русский? К этому привыкли. Это рассматривается как нечто само собой разумеющееся.

29

Так это обстоит в области внешней чувственной жизни. Но антропософия должна поднять всю человеческую жизнь на более высокий уровень. Надо научиться переносить именно то, что шокирует при неправильном понимании в жизни вне­шних чувств. И в числе того, что мы должны научиться по­знавать, находится как раз то, что мы должны взрастить в себе самопознание: нам надо узнать, к какому из этих двух типов каждый из нас принадлежит.

30

Благодаря этому для человека создается, так сказать, по­доснова для правильного включения в его жизнь других кармических влияний. И поэтому прежде всего надо ука­зать, каким образом в соответствии с предопределением сле­дует поставить себя по отношению к антропософии, ко всей христологии и к пассивному или активному участию в ант­ропософском движении.

31

Конечно, между обоими типами существуют и переход­ные. Но эти последние обусловливаются тем, что переходит из предшествовавшей инкарнации в современную и прони­зывается воздействием, исходящим от еще более ранних ин­карнаций. Особенно часто это имеет место у душ второй группы. У них просвечивает еще много такого, что происхо­дит из чисто языческих инкарнаций. Поэтому они имеют определенную склонность сразу же воспринять Христа так, как Он, собственно, и должен восприниматься: как космичес­кое Существо.

32

То, что я здесь сейчас говорю, имеет значение не столько для рассмотрения в плане идей, но, главным образом, для практической жизни. С обоими этими типами можно гораз­до лучше ознакомиться не по их мыслям, ибо абстрактные мысли не имеют большого значения для человека: человека можно гораздо лучше понять по характеру его конкретных поступков в жизни. Тогда, например, можно найти такие пе­реходные типы от одной группы к другой, которые часто встре­чаются среди тех, — личное при этом, конечно, всегда исклю­чается, — кто не может поступать иначе, как вносить в ант­ропософское движение привычки внеантропософской жиз­ни, кто совсем не склонен принимать антропософское движение за нечто особенно важное — для них характерно то, что они в антропософском движении много ругают ант­ропософов. Именно среди тех, кто много ругает положение в самом антропософском движении, а в особенности отдель­ных лиц, ругает всякие мелочи, — можно найти такие пере­ходные типы. В этом случае оба импульса — первой и вто­рой групп — недостаточно сильны.

33

И поэтому мы должны во всяком случае, даже если это иногда оказывается исследованием в области своей совести, исследованием своего характера и совести, — мы должны изыскивать в жизни возможность для углубления антропо­софского движения, продумывая мысль о том, каким обра­зом мы принадлежим своим сверхчувственным существом к этому Антропософскому обществу, к антропософскому дви­жению. За этим последует постепенно усиливающееся оду­хотворенное постижение антропософского движения. Тогда то, за что борются теоретически и что может исходить не из глубины, если борются за это лишь теоретически, — тогда это применяют в жизни. Такое применение в жизни оказы­вает сильное влияние, если поставить себя в жизни в соот­ветствии со сказанным. Когда кто-нибудь много рассуждает о карме, говоря о том, что нечто так-то и так-то вознагражда­ется или карается при переходе из одной жизни в другую, — это может и не слишком его затрагивать. Но когда дело идет, как говорится, о собственной шкуре, когда дело идет о том, чтобы эту свою внешнюю инкарнацию осуществить в жизни сообразно определенному сверхчувственному каче­ству, заложенному в основе этой инкарнации, тогда все это становится близким и ощутимым. И то, что мы вносим как антропософию в земную жизнь, в земную цивилизацию, дол­жно стать углублением человеческого существа.

34

Но, мои дорогие друзья, это было как бы некое интермец­цо в наших рассмотрениях, которые мы продолжим в бли­жайшую пятницу.

35