Теперь, чтобы действительно проследить духовные подо­сновы антропософских устремлений, мы должны более де­тально рассмотреть все то, что вплелось в изживающее себя в наше время кармически. И если со всей серьезностью от­нестись к нашей Рождественской конференции, то надо ска­зать, что сейчас уже может быть снят покров с некоторых вещей. Надо отнестись к этому с необходимой серьезнос­тью.

25

Начнем, как было сказано, с радикального случая. Пусть то, что сейчас было сказано, послужит фоном для дальней­ших сегодняшних рассмотрений.

26

Мы видим, что находятся человеческие души, которые, перейдя из доземного существования в земное, благодаря тому, что они переживают на Земле, ищут пути в Антропософское общество и затем пребывают некоторое время в Антропо­софском обществе. Среди них может оказаться и такая душа, которая, будучи вначале очень рьяным членом Антропософ­ского общества, даже чересчур рьяным, становится затем са­мым яростным противником его. Рассмотрим карму при та­ком крайнем случае.

27

Итак, возьмем этот крайний случай: некий человек всту­пает в Антропософское общество. Он выказывает себя в ка­честве ревностного его члена. Но через некоторое время он становится не просто его противником, но, может быть, и во­инствующим противником Антропософского общества. Это, в сущности, очень своеобразная карма.

28

Рассмотрим один конкретный случай. Вот перед нами некая душа. Мы взираем на ее предыдущую земную жизнь. Мы взираем при этом на то время, когда древние языческие воспоминания еще пленяли людей и когда люди осваива­лись с распространяющимся теплом христианства, но при­нимали это несколько поверхностно.

29

Если говорить о таких вещах, то нужно всегда ясно пред­ставлять, что рассмотрение определенной земной жизни надо откуда-то начинать. Каждая земная жизнь восходит ведь к предыдущей и т. д., так что, конечно, всегда остаются некото­рые невыясненные факторы, с которыми приходится счи­таться просто как с данностями. Они, опять-таки, суть кар­мические следствия предыдущих факторов. Но надо же где-то начинать.

30

И вот, мы можем узреть такую душу: она может быть найдена именно в те времена, на которые я сейчас указал, — причем найдена тем способом, который является вполне приемлемым для меня и других здесь, в этом обществе, — найдена в лице некоего незадачливого «делателя золота», имевшего книги и манускрипты, которые он едва мог пони­мать. Он истолковывает их по-своему и экспериментирует по даваемым там предписаниям, не имея никакого понятия о том, что же, в сущности, он делает. Ибо вникнуть в духов­но-химические закономерности — это совсем не простое дело. И вот, мы видим этого экспериментатора с его неболь­шой библиотекой, содержащей в себе самые разнообразные указания и рецепты, вплоть до арабско-мавританских. И мы видим, как он, живя в уединенном месте, но посещаемый многочисленными любопытными, развивает там свою дея­тельность. Под влиянием этой непонятой им, бессмыслен­ной деятельности у него возник своеобразный недуг, по­влекший болезнь горла, — так что его голос становился все более глухим и наконец стал почти неслышным. Это была мужская инкарнация.

31

Христианское учение было тогда распространено, повсюду оно захватывало людей. И вот мы имеем в этом человеке, с одной стороны, жадность, стремление к достижению искусства изготовлять золото, а с золотом — и достижения многого дру­гого, что можно было иметь в то время; и с другой стороны — подступающее к нему христианство, преисполненное упрека­ми ему. Создавалось нечто вроде не совсем чистого фаустов­ского настроения. Возникает сильное чувство: а не сделал ли ты чего-то страшно греховного? И постепенно под влиянием таких мыслей в его душе укрепляется подозрение: «То, что ты потерял свой голос, это — заслуженная тобой Божья кара, ты занимался неправедным делом.»

32

Находясь в таком душевном состоянии, этот человек ис­кал совета у тех людей, которые ныне также связали себя с Антропософским обществом. Они могли в то время так вме­шаться в его судьбу, что спасли его душу от этих глубоких сомнений. Ибо можно говорить об известного рода спасении души. Но излагаемое сопровождалось такими побочными событиями, что данный человек пережил все это хотя и в сильных, но не глубоких чувствах. С одной стороны, он был переполнен чувством благодарности по отношению к тем, кто его душевно спас, а с другой, как раз в ту смутность его души вмешался страшный ариманический импульс: сильную склонность к неправедно-магическому сменило не совсем подлинное проникновение христианской праведностью. Во все это вторгся ариманический импульс. Вследствие того, что это состояние смутности возобладало в душе, этот человек внес в свое чувство благодарности некую ариманическую тенденцию; благодарность нашла в душе недостойное выра­жение, и это снова предстало перед душой этого человека, когда он в своей жизни между смертью и новым рождением достиг того момента, который я обозначил как первая поло­вина XIX столетия. Он пережил тогда то, что душа его в свое время выявила как внешнюю, показную, можно сказать, раболепную благодарность. Здесь он опять пережил это во всей недостойной человека низости.

33

И вот, мы видим, как образ этой ариманизированной бла­годарности вмешался в ту космическую имагинацию, о кото­рой я говорил; как эта душа спускается из доземного суще­ствования в земное, неся в себе, с одной стороны, последствия всех этих импульсов, которые она получила еще в те старые времена, когда она была проникнута желанием делать золо­то, — этим материализированным духовным стремлением, и как, с другой стороны, в ней развивается под ариманическим влиянием нечто такое, что ясно воспринимается как чувство стыда из-за неадекватной, утрированной благодарности. Эти два течения живут в душе при ее схождении на Землю, и эти два течения осуществляют себя при этом так, что эта душа, становясь личностью в земной жизни, ищет пути к тем ду­шам, с которыми она находилась вместе в первой половине XIX столетия.

34

И вот, вначале возникает нечто вроде образного воспоми­нания о том, что было пережито при этой неадекватной, по­верхностной благодарности. Все это разыгрывается как бы автоматически; и тогда пробуждается то, что живет внутри этого, — то, что я описал уже как чувство стыда за свою низость. Это захватывает душу, но так как оно ариманизировано, — что происходит, конечно, из-за кармы более древ­них времен, — то изливается как страшная ненависть по отношению к тому, к чему прежде имелась склонность. И это чувство стыда превращается, трансформируется в ярост­ную вражду, одновременно связанную с разочарованием в том, что бессознательное, действовавшее в этом человеке, по­лучило так мало удовлетворения. Оно получило бы это удов­летворение, если бы встретилось с чем-либо подобным тому, что было в основе неправедного искания искусства делать золото.

35

Вот видите, мои дорогие друзья, здесь мы имеем пример того, как в таком радикальном случае происходит внутрен­нее превращение вещей; как мы должны отыскивать в пре­дыдущей инкарнации диковинные, таинственные пути свя­зей таких переживаний, как, например, чувство стыда и нена­висть, — если хотим понять нынешнюю жизнь одного чело­века, исходя из ее предпосылок.

36

Это будет присутствовать в ваших душах, мои дорогие друзья, если вы скажете себе: «Те, кто ныне, исходя из таких сведений, чувствуют стремление вступить в антропософскую жизнь, будут при окончании XX столетия вновь призваны на Землю, чтобы добиваться в тот кульминационный момент максимально возможного распространения антропософско­го движения». Но это может произойти, только если эти вещи смогут жить в нас, — если сможет жить представление о том, что космически-духовное вступает в физически-земное, ког­да в собственно земной разум, в воззрения людей, вступает понимание значения Михаила.

37

Этот импульс должен быть душой антропософского уст­ремления человека. Сама же душа должна желать находиться внутри антропософского движения. Тем самым мы обретем возможность не только какое-то время хранить в наших ду­шах идеи великой важности, но сделаем их живыми. Так что души, благодаря этим идеям, впредь преобразуют себя в ан­тропософском смысле, чтобы тем самым душа поистине ста­ла той, какой она должна быть благодаря своему бессозна­тельному стремлению прийти к антропософии, а именно — душой, захваченной миссией антропософии. Ради того, чтобы дать этому воздействовать на себя, я и произнес в своей пос­ледней лекции эти серьезные слова. Мы продолжим эти рас­смотрения, когда опять встретимся в первые дни сентября. А в промежутке мне хотелось бы вложить в ваши сердца то, о чем этим вечером я должен был говорить в связи с кармой отдельных антропософов и Антропософского общества.

38